Форт (ЛП) - Корнуэлл Бернард

— Вы дадите по ним залп, — напутствовал Ловелл Маккоба накануне вечером, — а затем погоните их штыками. Пули и штыки! Вот что сработает.

В рассветном тумане появился генерал Ловелл.

— Доброе утро, полковник! — весело крикнул генерал.

— Доброе утро, сэр, — ответил Маккоб.

— Доброе утро, доброе утро, доброе утро! — крикнул Ловелл собравшимся, которые по большей части его проигнорировали. Один или двое ответили на приветствие, но без особого энтузиазма.

— Ваши люди в добром расположении духа? — спросил генерал Маккоба.

— Готовы и рвутся в бой, сэр, — ответил Маккоб, хотя на самом деле его люди выглядели оборванными, угрюмыми и подавленными. Дни, проведенные в лесном лагере, сделали их грязными, а дождь сгноил кожу на ботинках, хотя оружие было достаточно чистым. Маккоб осмотрел оружие, подергал кремни, вытащил штыки из ножен и провел пальцем внутри ствола, чтобы убедиться, что на металле не осталось порохового нагара. — Они не посрамят честь штата, сэр, — сказал Маккоб.

— Будем надеяться, что враг попадётся в нашу ловушку! — заявил Ловелл. Он посмотрел вверх. — Туман редеет?

— Немного, — ответил Уодсворт.

— Тогда вам следует идти, полковник, — сказал Ловелл, — но позвольте мне сперва сказать пару слов солдатам.

Ловелл хотел их вдохновить. Он знал, что боевой дух опасно низок, ежедневно получал доклады о дезертирах и тех, кто прятался в лесу, уклоняясь от службы, и потому он встал перед людьми Маккоба и напомнил им, что они прежде всего американцы, что их дети и дети их детей захотят услышать об их доблести, что они должны вернуться домой с лаврами на челе. Некоторые кивали, пока он говорил, но большинство слушало с ничего не выражающими лицами, пока Ловелл переходил к тщательно подготовленной кульминации.

— Пусть грядущие поколения скажут, — провозгласил он с ораторским пафосом, — что там они стояли, как вдохновенные мужи, там они сражались, и в бою некоторые пали, но остальные остались победителями. Твердыми и несгибаемыми!

Он резко замолчал, словно ожидая одобрительных криков, но солдаты лишь безучастно смотрели на него, и Ловелл, смутившись, жестом велел Маккобу вести их вниз по склону. Уодсворт смотрел, как они проходят мимо. У одного подошвы ботинок были привязаны к верху бечевкой. Другой хромал, кто-то вообще был без обуви. Часть солдат были седыми стариками, а другие выглядели до смешного юными. Он пожалел, что Ловелл не додумался попросить у Солтонстолла роту морпехов, но генерал и коммодор теперь едва разговаривали друг с другом. Они обменивались между собой напыщенными письмами. Коммодор настаивал, что корабли нельзя атаковать, пока не взят форт, а генерал был уверен, что форт неприступен, пока на плаву остаются британские корабли.

— По-моему, все прошло очень хорошо, — сказал Ловелл Уодсворту, — вы не находите?

— Ваша речь, сэр? Она была зажигательной.

— Просто напоминание об их долге и нашей судьбе, — сказал Ловелл. Он смотрел, как последние ополченцы исчезают в тумане. — Когда прояснится, — продолжил он, — вы могли бы заняться теми новыми батареями?

— Да, сэр, — без энтузиазма ответил Уодсворт.

Ловелл хотел, чтобы он установил новые орудийные батареи, которые могли бы обстреливать британские корабли. Эти новые батареи, как теперь настаивал Ловелл, были ключом к успеху армии, но Уодсворту эта идея казалась бессмысленной. Строительство новых батарей отвлекло бы орудия от обстрела форта, что было их основной задачей, и, кроме того, артиллеристы уже предупредили Ловелла, что у них заканчиваются боеприпасы. Двенадцатифунтовые ядра были почти полностью израсходованы, а для всех восемнадцатифунтовых орудий оставалось менее двухсот выстрелов. В нехватке пороха и ядер винили полковника Ревира, но, по совести говоря, все ожидали, что британцы будут разбиты в течение недели после прибытия флота, а в итоге армия стояла лагерем перед фортом Георга уже почти три недели. Не хватало даже мушкетных патронов, потому что запасные боеприпасы не были должным образом защищены от дождя. Генерал Маклин, с горечью подумал Уодсворт, никогда бы не позволил патронам своих солдат прийти в негодность. Прошедшая встреча с шотландцем выбила его из колеи. Странно было испытывать такую симпатию к врагу, а непринужденная уверенность Маклина подточила надежды Уодсворта.

Ловелл услышал отсутствие энтузиазма в голосе Уодсворта.

— Мы должны избавиться от этих кораблей, — энергично заявил он. Верхушки мачт четырех британских кораблей теперь были видны над туманом, и Уодсворт инстинктивно бросил взгляд на юг, где боялся увидеть прибытие вражеских подкреплений, но длинный морской плес Пенобскота был полностью окутан туманом. — Если мы сможем установить эти новые батареи, — продолжал Ловелл, все еще говоря так, словно обращается к предвыборному собранию, а не беседует со своим заместителем, — то мы нанесем врагу такой урон, что коммодор сочтет безопасным войти в гавань.

Внезапно Уодсворту захотелось совершить убийство. Ответственность за захват форта лежала не на Солтонстолле, а на Ловелле, а Ловелл делал все что угодно, лишь бы уклониться от исполнения этой обязанности.

Это жестокое чувство было настолько чуждо Пелегу Уодсворту, что на мгновение он умолк.

— Сэр, — наконец произнес он, подавив горький порыв, — корабли неспособны…

— Корабли являются ключевым элементом обороны! — возразил Ловелл, не дав Уодсворту даже сформулировать возражение. — Как я могу бросить своих людей вперед, если у них на фланге корабли?

«Легко», — подумал Уодсворт, но знал, что, сказав это, ничего не добьется.

— И если коммодор не избавит меня от этих кораблей, — продолжал Ловелл, — то нам придется сделать это самим. Нам нужно больше батарей, Уодсворт, больше батарей. — Он ткнул пальцем в своего заместителя. — Вот ваша задача на сегодня, генерал. Устройте мне орудийные позиции.

Уодсворту было ясно, что Ловелл сделает что угодно, лишь бы не штурмовать форт. Он будет обкусывать края, но никогда не вцепится в сердцевину. Пожилой человек боялся неудачи в великом начинании и потому искал успехов помельче, рискуя при этом потерпеть поражение, если британские подкрепления прибудут раньше американских. Но Ловелла невозможно было убедить действовать смелее, и потому Уодсворт дождался, пока туман рассеется, а затем спустился на пляж, где обнаружил капитана морской пехоты Карнса, стоявшего рядом с двумя большими ящиками. Орудия на высотах начали стрелять, и Уодсворт слышал более отдаленный грохот ответного огня британских пушек.

— Боеприпасы для двенадцатифунтовых орудий, — весело приветствовал Карнс Уодсворта, указывая на два ящика, — любезно предоставлены «Уорреном».

— Они нам нужны, — сказал Уодсворт, — благодарю вас.

Карнс кивнул на вытащенный на берег баркас.

— Мои люди таскают первые ящики на батареи, а я стерегу остальное, чтобы какой-нибудь прохвост-приватир не стащил. — Он пнул гальку. — Слыхал, ваши ополченцы замыслили удивить врага?

— Надеюсь, что враг этого не слыхал, — ответил Уодсворт.

— Враг, поди, и рад ничего не делать, — сказал Карнс, — пока мы тут сидим сложа руки.

— Мы не только этим занимаемся, — сказал Уодсворт, ощетинившись на скрытый упрек, с которым, будь он честен, пришлось бы согласиться.

— Нам следовало бы атаковать форт, — сказал Карнс.

— Воистину так.

Карнс бросил на высокого собеседника проницательный взгляд.

— Как по-вашему, сэр, ополченцы справятся?

— Если им сказать, что кратчайший путь домой лежит через форт, то да. Но я бы хотел, чтобы морпехи шли впереди.

Карнс на это улыбнулся.

— А я бы хотел, чтобы ваша артиллерия сосредоточила огонь.

Уодсворт вспомнил, как вблизи выглядела западная стена форта Георга, и понял, что морпех безусловно прав. Хуже того, Карнс служил артиллерийским офицером в Континентальной армии, а значит, знал, о чем говорит.

— Вы говорили об этом с полковником Ревиром? — спросил он.

— С полковником Ревиром невозможно говорить, сэр, — с горечью произнес Карнс.