Смотритель маяка (СИ) - Шиленко Сергей

Дальше воображение рисовало жуткую, но вполне объяснимую картину: хищник дёргал тело, пытаясь сожрать, волосы колыхались в воде, создавая иллюзию движения… А я, дурак старый, запаниковал, испугался мертвеца и рыбы!

— Стыдоба, усатый! Сты-до-ба!

Кот фыркнул, но от двери не отошёл.

Ладно, пора подниматься на башню.

— Идём, — скомандовал я коту, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Война войной, а обед…

Осёкся. Обед я собственноручно скормил неведомой твари. Тушёнка закончилась ещё днём, а рыба моей мечты, мой ужин, уже давно съедена и переварена не мной. В животе предательски заурчало.

Я допивал холодный горький кофе, глядя в темнеющее окно. Океан за стеклом всё также мерно и спокойно лизал берег, никаких следов борьбы, никаких рук и бледных пятен, но теперь я смотрел на него иначе, уже не воспринимая как «кладовую ресурсов». От него тянуло враждебностью, и линия фронта проходила по кромке прибоя.

Туман двинулся к берегу, пора заправлять печь и делать вечерний обход перед ночной сменой. Злость оказалась хорошим топливом, подменяя собой страх. Я строил страшные планы мести акуле, представляя, как насажу её на крюк, как…

Стук-стук!

Звук был тихим, но в каменном колодце маяка он прозвучал как выстрел. Я замер, не донеся кружку до рта.

— Ветер?

Стук-стук!

Глухие короткие постукивания доносились снизу, от двери, ведущей в грот.

Боцман, уже успевший задремать у печи, подскочил на месте. Его шерсть мгновенно встопорщилась, превратив кота в колючий шар, рыжий зашипел, уставясь в сторону лестницы.

Холодок пробежал по спине, заставляя волоски на руках встать дыбом.

Там никого не могло быть! Туман ещё далеко, только недавно проверял, вода в гроте спокойная. Я медленно поставил кружку на стол.

— Сиди здесь, — шепнул коту.

Подняв с пола тяжёлый плотницкий топор и взяв свечной фонарь, медленно направился в грот. Спуск на первый этаж показался бесконечным. Дверь в кладовую была закрыта, сам её запирал, в этом не сомневался.

Около двери грота внутри меня всё сжалось в тугой узел. Приложил ухо к дереву… Тишина. Может, показалось? Может, волна ударила о камень с таким звуком?

Я потянул ручку на себя и рывком открыл дверь. Петли противно взвизгнули, но отпугивать было некого, лестница оказалась пуста. Морской воздух ударил в лицо. Я поднял лампу выше, разгоняя тени.

Ступенька, ещё одна… Чёрная, как нефть, вода в бассейне грота лениво лизала каменные бортики. Свет лампы скользнул по плоскому камню у самой кромки воды, хриплый вскрик застрял в горле. На сухом сером камне в жёлтом круге света лежала рыба. Та самая, которую я швырнул в океан.

Глава 5

Фонарь дрожал в моей руке, выхватывая из темноты серебристый блеск чешуи. Я поставил его на ступеньку и, не выпуская топора, присел на корточки. Это без всяких сомнений моя рыба, вот характерный прокол от крючка и надорванный плавник, результат моих неуклюжих действий, но больше на ней не наблюдалось никаких других повреждений. Её аккуратно принесли и положили на камень, словно на витрину.

Страх — штука иррациональная, любит темноту и неопределённость, но стоит включить голову, как он превращается в рабочую задачу.

— Ну-ка, посмотрим… — прошептал я.

Я тщательно со всех сторон осмотрел камень. На влажной поверхности не осталось ни когтистых отпечатков, ни следов ласт, только пара капель воды, которые могли упасть с самой рыбы. Океан любезно вернул мне улов, причём прямо с доставкой на дом за закрытую дверь. Боцман, который до этого держался в паре метров позади, осторожно подошёл и с присущей ему портовой наглостью, вытянув шею, обнюхал рыбий хвост раз, другой. Потом посмотрел на меня своим единственным глазом, явно побуждая к каким-то действиям, мол, «ну, и чего стоим?»

Я поднял рыбу за хвост.

— Ладно, принято, всё равно шанс получить конверт сибирской язвы в открытом океане крайне мала.

На кухне Боцман лихо запрыгнул на стол и уставился на меня в ожидании. Его хвост мерно ходил из стороны в сторону, выражая крайнее любопытство, но никак не страх. Коты вообще чувствуют опасность за версту, а он вел себя так, будто я принес паёк со склада.

— Знаешь, рыжий, — сказал я, доставая нож. — В блокаду люди ели столярный клей, а это свежая рыба, и мы с тобой чертовски голодны.

Чешуя отлетала с сухим треском, внутренности выглядели чистыми, запах нормальный, морской, без гнили или химии. Я разделал рыбу на несколько крупных кусков. Часть отложил на завтра, но один, самый лучший, самый мясистый кусок с брюшка оставил для Боцмана. Тот следил за каждым моим движением, изредка облизываясь, он свой вклад в принятие решения внёс, заслужил. Огонь в печи, уже прогретой дневными трудами, занялся сразу, на сковороде зашипел жир. Я использовал немного того самого жёлтого жира из банки с тушенкой.

Скоро кухня наполнилась запахом жареной рыбы, уютным и домашним, а мой рот слюной. Я сел за стол и честно разделил наш ужин: кусок себе, кусок коту. Рыжий тут же впился в него с довольным урчанием, а я в свой. Зубы прокусили хрустящую корочку, добравшись до нежной мякоти.

— Эх, сюда бы лимончик! — подумалось мне.

Рыба получилась очень вкусная, но еда, за которую не пришлось бороться, ощущалась совершенно иначе. Она была… подарком, а не наградой за труд или результатом удачи на рыбалке. С другой стороны, это всё же дружеский жест, какой-то дар или попытка контакта.

Доев, тщательно вымыл тарелку и нож, порядок помогал думать.

Вечерний обход прошёл как обычно. Я подкинул в печь собранного днем мусора, сухих веток и обломков досок. Пламя взметнулось, отбрасывая на побеленную стену пляшущие тени. На контрольной панели под куполом все показатели не вызывали тревоги, туман держался на расстоянии, маяк работал, но на душе было неспокойно.

Нужно чем-то ответить. Но что я мог дать? Остатки еды? Моток лески? Глупо. Инструменты? Они нужны мне самому.

Оглядел кухню. Взгляд скользнул по полкам и остановился на куске дерева, который я принёс с берега пару дней назад, выброшенной морем доске, гладко обточенной волнами без единого сучка или расщепа. Я подобрал её просто так, потому что она показалась мне приятной на ощупь.

Нож, который только сегодня хорошенько наточил о камень и привёл в порядок, блеснул лезвием в свете лампы, опустившись на деревяшку передо мной. Руки как-то сами задавали контуры, снимая лишнее, придавали нужную форму. Я не думал о том, что делаю, просто пальцы помнили. Когда-то, в прошлой жизни, в юности, я также вырезал из дерева модели кораблей, мечта о мореходке, которой так и не суждено было сбыться, оживала в этих неуклюжих, но сделанных с любовью фигурках. Нож легко снимал тонкую стружку, та завивалась кольцами и падала на стол, разнося запах старого дерева. Я вырезал корпус, простой, вытянутый, с заострённым носом, затем принялся за крохотную палубу, выравнивая поверхность.

Заниматься этим снова было приятно. Несколько раз в бытность консьержем я пытался вернуться к детскому увлечению, но не вышло, теперь же возвращение к себе, тому мальчишке, который ещё не знал, что его жизнь пройдёт в запахе машинного масла, а не морского ветра, вызывало ком в горле и скупую мужскую слезу. Я вырезал крошечную мачту и реи, отшлифовал их мелким песком, пока дерево не стало гладким, как кожа. Под моими пальцами постепенно появлялась не копия какого-то конкретного судна, а образ, простая лодка, незамысловатая, как мечта ребёнка.

Я работал часа три, полностью погрузившись в процесс. Боцман, доев свою порцию, спрыгнул на пол и, свернувшись клубком возле горячей печи, уснул под мерное шуршание ножа. Когда я закончил, на столе стояла маленькая, сантиметров семь в длину, деревянная лодочка. Несовершенная, грубоватая, но в ней жила моя история, и это для меня много значило.

Грот был по-прежнему пуст, безмолвен и пробирал холодом до костей. Я подошёл к камню и положил деревянный кораблик на то самое место, где лежала рыба.