Смотритель маяка (СИ) - Шиленко Сергей

— Это тебе, — сказал негромко. — За ужин.

Сидеть и подкарауливать незнакомца бессмысленно и бестактно, поэтому я решил отвлечься, да и работа на этот случай у меня имелась. Через минуту я уже тащил с улицы ведро с известью на второй этаж. Густую белую массу, получившуюся точь-в-точь как деда, стоило лишь разбавить водой и перемешать. Отодвинув стол от стены, накрыл инструменты старой мешковиной. Боцман ошарашенно смотрел на меня, а громыхающий ножками по каменному полу стол заставил его панически взбежать на третий этаж и, выставив в щель половину единственного глаза, напряжённо следить за разгромом. Кистей найти не удалось, но на это я и не рассчитывал. Срезав небольшую часть найденного накануне швартового, распушил его, намотал на какую-то палку, и вуа ля, швабра! Пойдёт, в данном случае функционал важнее эстетики. Раствор получился жидким, как молоко, и пах резко и чисто.

— Ну, что, поехали?

Первый мазок лёг на тёмный влажный камень стены, покрытый пятнами плесени, белая полоса казалась ослепительной в свете лампы. Я начинал беспощадную войну с сыростью и запустением этого места. Импровизированная кисть ходила вверх-вниз, монотонная работа успокаивала; пока руки работали, голова могла думать, но я гонял по кругу одни и те же мысли. Кто оно? Зачем вернуло рыбу? Когда появится снова? Через час работы начало ныть плечо, пришлось остановиться, размять спину и пройтись по комнате.

Боцман, немного осмелев, спустился, подошёл к ведру и, видимо, решив, что это какая-то новая похлёбка, сунул туда свой любопытный нос.

— Эй! — я едва успел его оттащить. — Куда лезешь, инспектор?

Кот фыркнул, тряхнул головой, оставив на полу белые брызги, смерил меня обиженным взглядом, потом пошёл к стене и, кажется, намеренно, мазнул хвостом о свежую побелку.

— Ах ты паршивец!

Я поймал его, взял тряпку и принялся вытирать белый кончик хвоста. Рыжий бандит вырывался, ворчал, но в итоге смирился. Чистый и оскорблённый, он ушёл в самый дальний угол и принялся демонстративно вылизываться.

Закончив с котом, я вернулся к работе, двигаясь методично, сверху вниз, накладывал слои внахлёст. Резкий запах извести вытеснил из башни и вонь жжёной сосны, и морскую соль, и запах рыбы, и застарелую пыль веков. Маяк начинал пахнуть как операционная, к тому же белый цвет обладал удивительным свойством: он не просто скрывал грязь, а менял акустику. Звуки в побеленной комнате становились короче, суше, исчезло вязкое эхо, которое обычно преследует жителей каменных мешков. Стены словно раздвигались, множа скудный свет свечей. Я тщательно промазал все трещины, не жалея раствора, и щели в кладке, где десятилетиями копилась сырость, теперь забились густой белой пастой. Все пятна плесени оказалась повержены, щёлочь выжгла их, вытравливая саму возможность гниения.

— Порядок, Боцман, начинается с грунтовки, — назидательно сказал я коту, который теперь предпочитал держаться на безопасном расстоянии, подозрительно принюхиваясь к едким испарениям.

Закончив, перешёл к лестничному пролёту. Здесь высокие своды требовали длинных взмахов, и руки быстро занемели, а известь окропляла сапоги мелкими белыми каплями, превращая их в подобие звёздного неба. В какой-то момент я поймал себя на том, что работаю с той же дотошностью, с какой когда-то выверял допуски на токарном станке. Маяк перестал мне казаться загадочным артефактом или чужой тюрьмой, теперь он стал моим цехом, моей территорией, чистой, выбеленной, понятной до последнего камня, как я тогда думал.

На белом фоне всё становилось честным, любая тень теперь сразу заметна, любая пылинка видна. Я создавал пространство, где не удалось бы спрятаться ни одной тайне, ни одному вражине, даже рыжему, по крайней мере мне так хотелось верить, пока вколачивал волокна кисти в очередную выбоину на стене.

— Вот теперь здесь можно жить, — я стянул рукавицу и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. — Теперь это дом.

Кот тем временем уже сидел у двери в грот, напряжённый, как сжатая пружина. Мягко поставив на дверь пушистую лапу, он начал осторожно скрести её когтями.

— Что там, Боцман? — я отставил ведро.

Он обернулся, глаз сверкнул огненно-жёлтым, и снова поскрёб дверь, словно требуя, чтобы её открыли.

Я вытер руки о фартук, взял фонарь, подошёл и потянул дверь на себя. В гроте хлюпнула вода, по ней расходилась рябь, ударяясь о стенки бассейна.

— Побудь здесь, усатый — отодвинул я кота, прикрыв дверь перед его мордой, но оставив щель.

Камень был пуст, деревянный кораблик исчез. Поставив фонарь у ног на ступеньку, я сел рядом и стал ждать. Если это существо забрало поделку, значит, оно понимает ценность не только еды, акуле не нужна деревянная игрушка. Прошло минут пять, тишина в гроте стала почти осязаемой, только капли воды срывались со свода.

Наконец вода в центре бассейна начала вспучиваться пузырями кислорода. Сначала толща вытолкнула мой кораблик, преодолевая разницу в плотности, он закачался на волнах, а следом за ним медленно поднималось бледное пятно. На секунду я испугался, хоть и был, казалось, уже готов ко всему. Из воды показалась голова, сначала мокрые тёмные волосы, облепившие плечи, затем лицо. Совсем юная девушка очень походила на обычного человека, но поражала какой-то странной, пугающей красотой. Я сразу обратил внимание на слишком большие глаза почти без белков, мерцающие в свете лампы, как чёрные жемчужины, и бледную кожу с лёгким синеватым отливом.

Она подняла руку с лодочкой, протягивая её мне. А когда тело чуть приподнялось из воды, я увидел то, что окончательно сломало мою картину мира: ниже пояса изгибался мощный рыбий хвост, покрытый чешуёй цвета грозового неба. Он медленно шевельнулся под водой, поддерживая равновесие, и от него разошлись мягкие круги. Рационализация умерла, инженер сдался. Передо мной предстала сама русалка.

Она смотрел на меня с недоверием, вероятно, людей она видела не раз, а я разглядывал незнакомку как экспонат, как фантазию из детской сказки.

Девушка что-то сказала. Звук был странным, мелодичным, будто высокий женский голос что-то произнёс на выдуманном языке, а слова пропустили через воду. Прошло мгновение, и я уже понимал всё, что она сказала. Не знаю, как маяк это проделывал, наверное, не перестану удивляться каждый раз.

— Ты… не боишься? — прозвучала в моей голове чистая, хоть и тихая, речь.

Я медленно встал, стараясь не делать резких движений.

— Бояться поздно, — голос прозвучал слегка хрипло, но твёрдо. — Кто ты?

Она слегка наклонила голову, рассматривая меня.
— Я Мирель. А это, — она кивнула на кораблик, — твоё? Оно красивое.

— Моё. А рыба? — спросил я прямо. — Зачем ты её вернула?

— Почему ты её бросил? — ответила она вопросом на вопрос. — Это же твоя добыча.

Я вспомнил вчерашнюю ситуацию, которая теперь выглядела довольно нелепо.

— Да, вроде, кота от тебя спасал.

Мирель тихо засмеялась, но эта фраза, кажется, произвела на неё впечатление. Она опустила взгляд, снова посмотрела на лодочку в своих руках.

— Люди, которых я встречала раньше, так не делали, — она коснулась шеи, и я заметил затянувшийся, но всё ещё заметный шрам, похожий на след от гарпуна.

Мирель кратко и отрывочно рассказала про охоту на неё моряков, про стаю, которая бросила её, потому что раненая — «осквернённая» людьми. Про то, как три месяца пряталась здесь, в этом гроте, восстанавливая силы. Она была такой же одинокой душой на этом маяке, как и я.

Внезапно за моей спиной раздалось низкое утробное шипение. Боцман, прокравшись, стоял на верхней ступеньке. Шерсть дыбом, спина выгнута дугой, янтарный глаз горел недобрым огнём. Он шипел на Мирель, на это странное, мокрое, пахнущее рыбой существо, которое вторглось на его территорию.

Русалка вздрогнула всем телом, в её глазах, только что спокойных и любопытных, мелькнул настоящий животный ужас. Она мгновенно оттолкнулась от ступеньки и без всплеска, словно тень, ушла под воду, лишь деревянная лодочка осталась одиноко качаться на волнах, поднятых её хвостом. Я поднял влажную игрушку и повернулся к коту.