Смотритель маяка (СИ) - Шиленко Сергей

— Идём, Боцман, — я взял пустой мешок из рогожи. — Нужна древесина.

Кот нехотя потрусил следом.

На берегу меня ждал первый облом этого вечера: берег оказался издевательски пуст, словно кто-то прошёлся по нему гигантским пылесосом. Ни одной щепки, ни единого обломка доски! Я пробежался вдоль линии прибоя, потом ещё раз, злясь, разбрасывая ногами кучи водорослей и надеясь найти под ними хоть что-то, но тщетно.

Челюсти стиснулись до скрипа. Океан смеялся надо мной, за несколько дней ни одного прилива, а штиль, как известно, не приносит из океана ничего. Боцман сидел поодаль и демонстративно вылизывал лапу, всем своим видом показывая, что эта бессмысленная суета его не касается никаким боком.

Смеркалось, над гладью воды появилась лёгкая дымка, а туман клубился метрах в пятидесяти и определённо сгущался, явно предчувствуя хороший вечер.

И тут метров за двадцать от берега проявились очертания обломка реи или мачты. Моё сердце забилось чаще, топлива в том куске древесины хватило бы несколько дней. Приз дразнил, находясь так близко и столь далеко одновременно, и ждать, когда его поднесёт волнами, я уже не мог.

На первом этаже, свернувшись змеёй, в углу лежал швартовый канат. Вот он-то мне и нужен, толстый, жёсткий и тяжёлый, как якорь. Конечно, не верёвка, но не в моём положении возмущаться грешно. Я вытащил канат на свет божий, разложил его на берегу и, отмерив нужную длину, сделал на конце широкую петлю. Боцман перестал вылизываться и с любопытством наблюдал за моей суетой. Солнце уже коснулось горизонта, заливая всё вокруг расплавленным золотом и призывая к жизни жёсткие чёрные тени. Времени оставалось в обрез.

Я приготовился к первому броску и хорошенько прицелился, но не рассчитал вес мокрой пеньки. Канат тяжело плюхнулся в воду, не долетев и половины пути. Неудача обидная, но поправимая.

Вытащив веревку, отжал воду, насколько это возможно, сделал поправку на ветер и вес…

Во второй раз канат полетел как надо, со свистом рассёк воздух и приземлился точно поперёк бревна. Почти! Петля легла слишком близко к краю, не хватило буквально полуметра, чтобы она затянулась, и с первым же движением волны веревка соскользнула в воду.

— А-а-ай!

Зубы скрипнули. Я чувствовал, как за мной наблюдает не только кот, но сам маяк и этот проклятый океан.

Ага, «в третий раз старик закинул невод…»

— Ну, давай!

Размахнулся и бросил не только сильно, но и хлёстко, с подкруткой в последний момент. Тяжёлая петля пропела в воздухе, и верёвка легла точно там, где нужно.

Ну!

Я дёрнул за конец, петля сползла с гладкого мокрого бревна и с издевательским плеском упала в воду.

На что я надеялся? Годами полированная мачта без единого сучка не могла удержать на себе толстенный канат! Не мог-ла!

Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, туман сократил расстояние на несколько метров. Боцман подошёл и потёрся о мою ногу, мяукнул. В его голосе не прозвучало укора, скорее тихое кошачье: «Ну, бывает. Пойдём домой».

Я бросил канат на песок. У меня оставался, пожалуй, единственный вариант, который я даже не рассматривал.

Волна чёрной злости поднялась из глубины, я вперился глазами в упрямое бревно, медленно и спокойно дрейфующее в закатном полумраке. По воде проскочили блики, я поднял голову. Кристалл в фонарной начал мерцать, отдавая последние импульсы.

— Нет! — голос был не мой, старше, упрямее, голос консьержа, который прожил свою жизнь, грея уютное кресло.

— Нет! — сказал я. — Не в этот раз.

С того самого дня на реке, когда отец, пытаясь научить плавать, швырнул меня с лодки, а я, нахлебавшись тины, пошёл ко дну, в воду больше не заходил.

Сапоги с глухим стуком упали на камни, за ними полетели рубашка и штаны. Времени вглядываться в бездну не было, я должен либо сделать это, либо отступить и сдаться.

Я прыгнул с камня в воду так, чтобы оказаться как можно ближе к бревну, и… провалился. Звуки океана исчезли, вместо них пришли давление, тишина и выталкивающая из лёгких воздух паника. Холод сковал тело, парализовал. Я открыл глаза и увидел только кромешную тьму. По идее плотность воды должна была вытолкнуть моё тело на поверхность, но ничего не происходило. Я судорожно задёргал ногами и руками собирая под собой водные вихри.

Ну же! Не смей!

Воздух вырывался изо рта крупными пузырями, отчаяние стало настолько невыносимым, что обратилось в злость, которая чище и сильнее страха. Сквозь смазанную водную пелену глаза заметили те самые блики, конвульсии Маяка.

Там! Мне надо туда! Там суша!

Верно, это и был тот самый свет в конце тоннеля. Я разгрёб руками воду под собой и выдернул голову на поверхность, судорожно глотая воздух, кашляя, выплевывая солёную жидкость. Бревно покачивалось совсем рядом, только дотянуться, и в этот самый момент свет Маяка, мигнув в последний раз, погас.

Мгновенная и абсолютная тьма накрыла океан. Исчез горизонт, исчез берег, затянутый ночной дымкой, исчезло бревно, остался только я, барахтающийся в чёрной ледяной воде, и тусклые звёзды за густыми облаками. Паника накатила с новой силой, я потерял направление. Куда плыть, где берег?

И тут, прорезав холодную тьму, моих ушей достиг отчаянный протяжный вопль, вой маленького рыжего существа, оставшегося в одиночестве на берегу. Мой маяк!

Я развернулся на звук и поплыл. Плаванием это назвать было никак нельзя, скорее, отчаянной уродливой борьбой за жизнь. Я молотил по воде руками, захлебываясь, кашляя, но не останавливаясь ни на секунду, плыл на этот вой, на единственную нить, связывающая меня с домом и с жизнью. Каждый раз, когда вой прекращался, меня охватывал ужас, но через секунду он раздавался вновь, и я продолжал бороться.

Руки больно ударились о что-то твёрдое и скользкое. Бревно! Господи!

Я вцепился в него, как в саму жизнь. Пальцы не слушались, соскальзывали с мокрого дерева. Все, что мне сейчас нужно, это перекинуть через него руку, зажать подмышкой…

Получилось!

Обхватив мачту, я повис на ней, не в силах пошевелиться. Тело сотрясала крупная дрожь, изо рта и носа текла вода. В темноте, посреди ледяного океана, я намертво вцепился за свой кусок надежды, а Боцман вёл меня, не замолкая. Какой же чудовищной крепости оказалась воля в этом пушистом существе!

Толкая бревно перед собой, я плыл на звук. Каждый гребок отдавался болью в замёрзших плечах, солёная вода разъедала глаза, но сантиметр за сантиметром, гребок за гребком я продвигался вперёд.

Когда ноги коснулись дна, едва не закричал. Спотыкаясь и падая, как первобытное существо, вылез из воды на четвереньках мокрый, дрожащий, больше похожий на утопленника, чем на победителя. Боцман тут же подскочил ко мне, ткнулся носом в щёку и заурчал так громко, словно пытался завести моё почти остановившееся сердце.

Я обнял его, прижал к себе это маленькое тёплое живое тельце, а потом, собрав последние силы, развернулся и потащил бревно из воды. Оно оказалось неимоверно тяжёлым, цеплялось за камни, но я тянул его, рыча от злости и натуги. Выволок на камни, подальше от линии прибоя, рухнул рядом и… рассмеялся диким, хриплым надсадным смехом человека, заглянувшего в бездну и плюнувшего ей в лицо.

Я сделал это, я победил! Победил океан, свой страх, свою беспомощность! Я жив, и у меня есть, чем оживить маяк!

Мерно плывущие облака освободили Луну, она накрыла берег и момент моего триумфа, осветив представшую передо мной картину: густой серый туман стоял у самого берега, из которого я выбрался всего минуту назад. Боцман зашипел и молниеносно скрылся в проёме двери.

— Даже не надейся! — крикнул в сторону воды. Натянул сапоги, накинул на шею штаны и рубашку и поволок кусок мачты в сторону маяка.

Внутри Маяка было холодно и темно, как в глубине океана. Мрак давил, забивался в уши и лишал ориентации, Боцман жался к ногам, не отходя ни на шаг.

Я добрался до стола, нащупал свечу и зажёг. Вот так уже лучше. Страх вроде бы отступил, завидев крохотный огонь свечи. Руки не слушались, пальцы казались деревянными, и топор тяжело бухнулся на бревно. Удар, ещё один… Щепки летели в стороны, а я рубил и рубил, пытаясь добраться до сухой сердцевины. Она должна там быть! По всем законам физики, по всем правилам, которые я знал, сердцевина должна остаться сухой.