Синий на бизани (ЛП) - О'Брайан Патрик

Дома им пришлось менять одежду, раздевать мистера Уэллса, мазать бальзамом, свиным салом и накладывать пластыри и даже кое-где несколько швов, а потом всех, включая мистера и миссис Эндрюс, нужно было накормить. Стивен даже после морских боев не всегда так уставал, и поэтому пораньше отправился отдыхать в свою комнату.

У доктора Мэтьюрина были определенные привычки, которые у других людей он бы осудил как вредные для здоровья, отвратительные и даже аморальные, – например, курение табака и индийской конопли (или бханга), употребление алкоголя во всех его формах (от слабого эля до бренди), опиума и листьев коки, а также вдыхание веселящего газа. Но когда дело касалось его самого, то доктора это совершенно не смущало. Более того, он считал их воздействие исключительно благотворным, поскольку никогда (или очень редко) не допускал ни малейших злоупотреблений. Однако было еще одно занятие, от которого он часто отказывался как от неподобающего и к которому столь же часто возвращался, несмотря на угрызения совести. Это было ведение дневника – достаточно безобидная и даже иногда полезная привычка, но не для агента разведки. Он прекрасно понимал, что дневник может попасть в чужие руки, от него могут потребовать объяснений, даже взломать шифр, что поставит под удар его коллег, союзников и информаторов. Это, конечно, было крайне маловероятно, ведь он знал много языков и пользовался ими всеми; но даже при этом он испытывал чувство вины, когда открыл свою сумку и достал очень маленькую записную книжку, – с годами тома становились все меньше, чтобы от них можно было быстрее избавиться, а почерк все более мелким, так что немногие люди вообще смогли бы это прочесть, в то время как самому Стивену приходилось надевать сильные очки.

"После долгих размышлений", писал он, "я решил, что должен считать замечания Блейна о Горацио и его выводы конфиденциальными". И, добавив краткое описание того, что было допустимым, он отложил перо, откинулся на спинку стула и задумался о том, как ему следует подойти к этому вопросу с чисто военно-морской точки зрения. Он долго размышлял о характере Джека, о его удивительной, бесхитростной открытости и откровенности, похаживая взад и вперед и почесываясь, а потом, сказав "Полагаю, это возможно", отправился спать.

На следующее утро, которое выдалось чудесным, когда на лужайке еще искрилась роса, приехал Уильям Рид с самыми обнадеживающими новостями с верфи Сеппингса. Молодой мистер Сеппингс был в восторге от того, что диагональные распорки, установленные его отцом, так хорошо держались; днище судна, которое тщательно осмотрели на слипе во время отлива, оказалось прочным, как колокол; и он пообещал за десять рабочих дней сделать нос фрегата более прочным, чем целая колокольня. Но он настаивал на том, чтобы ни один офицер, плотник, боцман или их помощники не появлялись на борту. Он позаботится о том, чтобы обеспечить всех подходящей пищей и жильем, – в случае необходимости, для офицеров и в самом Помпи [21], – но ему и его корабелам нельзя было мешать никакими советами, какими бы добрыми ни были намерения тех, кто их давал. И если капитан Обри согласится, ему нужно будет только послать сообщение с телегой торговца рыбой, и они завтра же приступят к делу.

В это время года не было настоящей охоты, но можно было играть в крикет и рыбачить, и они провели несколько прекрасных дней за этими занятиями, потому что Стивен, наконец-то постигший принципы этой сложной игры и вспомнивший свои старые навыки в ирландском хоккее на траве, отбивал мяч по всему полю и носился между воротами, как угорелый, крича на бегу Падину (своему частому напарнику).

Однако в одну несчастливую пятницу прибыл посыльный из Портсмута, где семафором было получено сообщение о том, что капитану Обри необходимо немедленно прибыть в Лондон. Его офицеры, большинство из которых сейчас жили у него, вместе с несколькими мичманами, которым было слишком далеко до дома, и сводным братом Джека Филипом, искренне сочувствовали ему, когда они со Стивеном уезжали в почтовой карете, и заверили его, что сделают все возможное, чтобы сокрушить команду из деревни в завтрашнем матче.

Но это было уже не Адмиралтейство военного времени; там, конечно, дежурили ночные привратники, и для их приема был вызван младший чиновник, но он был вынужден сообщить, что, к величайшему сожалению, сэр Джозеф уехал за город и его не ждали раньше понедельника. Чиновник не мог утверждать наверняка, но он полагал, что вызов был связан с получением каких-то новейших карт.

– Что ж, – сказал Джек, когда они выходили из здания. – в таком неустойчивом мире, как этот, будем надеяться, что в "Блэкс" нас хотя бы накормят ужином и устроят на ночлег. Уилсон, – обратился он к привратнику. – будь добр, вызови нам экипаж. И погрузи наш багаж.

– А куда вы поедете, сэр?

– В "Блэкс", на Сент-Джеймс-стрит.

Здесь их действительно приняли, как полагается, и обещали предоставить постели, и они поспешили наверх выпить по бокалу вина, пока готовился ужин. Хотя в пятницу в клубе было довольно пусто, они встретили несколько знакомых, и прошло некоторое время, прежде чем их позвали к столику.

– Господи, как я наелся, – сказал Джек, глядя на идеально чистую тарелку, и обратился к официанту: – Чарльз, не принесешь ли ты мне немного поджаренного сыра? Я знаю, что доктор будет есть пирожное с хересом, но я бы предпочел идеально приготовленный поджаренный сыр.

– Сделаем, сэр, – ответил Чарльз.

Не прошло и трех-четырех минут после ухода Чарльза, и Джек рассматривал графин, – не осталось ли там двух полных бокалов? – как вдруг заметил высокую, массивную фигуру: какой-то мужчина остановился совсем рядом с их столиком. Подняв глаза, он увидел ленту Ордена Подвязки, узнал характерное лицо и встал; то же сделал и Стивен.

– Капитан Обри, добрый вечер, сэр. Здравствуйте, доктор, – повернувшись обратно к Джеку, он продолжил: – Меня зовут Кларенс, сэр. Возможно, вы меня не помните, но я имел честь познакомиться с вами сразу после вашей великолепной вылазки для захвата "Дианы".

– Я прекрасно вас помню, ваше высочество.

Принц Уильям довольно смущенно рассмеялся, пока Чарльз обходил его с пирожным и поджаренным сыром.

– Представьте себе, я думал о вас только сегодня днем, – и вот вы здесь! Ха-ха! Некоторое время назад мой друг из Адмиралтейства сказал доктору Мэтьюрину, что я проявлял интерес к сыну погибшего товарища по кораблю. Я не знаю, упоминал ли об этом доктор. Его зовут Горацио...

– Лучшего имени и придумать нельзя, сэр, – сказал Джек, стоически глядя на свой поджаренный сыр, идеальная корочка которого быстро застывала.

– Горацио Хэнсон, а Хэнсон погиб на "Сераписе"... – Принц Уильям принялся довольно подробно рассказывать о том самом шторме и о своей службе с Нельсоном в Вест-Индии. Затем, опомнившись, он сказал: – Но я отрываю вас от ужина, заставляю стоять на ногах, это возмутительно, особенно в случае с таким офицером, как вы... прошу меня простить. Вы не могли бы выпить со мной кофе, когда закончите с трапезой? Вопрос не срочный.

Они сказали, что будут очень рады, и, когда он отошел на положенные три или четыре метра, снова сели. Немного поковырявшись в своем безнадежно застывшем сыре, Джек допил остатки вина и сказал:

– Есть что-то очень симпатичное в том, чтобы заботиться о сыне бывшего товарища по кораблю.

– Безусловно, вы правы.

– Но вы мне не говорили, что он тоже работает в Адмиралтействе.

– Разве?

– Впрочем, это не имеет большого значения: я скажу ему то же, что и вам, когда мы ехали от Хэслмира до Гилфорда, – что я не могу брать в такое плавание юнцов, у которых молоко на губах не обсохло. Хотя я припоминаю, – сказал Джек, помолчав. – я слышал, что он очень заботится о своих бывших матросах в Гринвиче. Ну что, пойдем?

Герцог скромно устроился в дальнем углу, и, хотя голос у него от природы был громкий, как и подобает морскому офицеру, в комнате могло бы находиться гораздо больше людей, и это не доставило бы им неудобства. Он явно нервничал, а поскольку полные люди в таких случаях потеют, его крупное лицо блестело.