Желтый адмирал (ЛП) - О'Брайан Патрик

– Еще чашечку, мистер Пейсли? – спросил Джек. – Мистер Геган? В таком случае, мы можем начинать.

Они разложили партитуру, и в этот момент Стивен с некоторым беспокойством вспомнил, что в квартете фа-мажор вступительные ноты исполнялись только гобоем; но когда после необходимых поскрипываний настраиваемых струнных инструментов Джек улыбнулся Гегану и кивнул, зазвучали эти самые ключевые ноты, чистые и ровные, без излишних акцентов, – красивые, плавные звуки, к которым остальные инструменты тут же присоединились. И почти сразу они стали квартетом, счастливо подыгрывающим друг другу с таким пониманием, какое только было возможно при столь недолгом знакомстве.

Почти без паузы они проплыли сквозь элегантное, меланхоличное адажио; Джек Обри играл особенно хорошо, а виолончель Стивена благородно гудела ему в ответ; а вот в рондо гобой проявил себя во всей красе, звуча с изысканной, радостной деликатностью, которая доставила огромное удовольствие всем четверым музыкантам. И всем четверым, несмотря на лежавшие перед ними ноты, казалось, что игра гобоя длилась бесконечно долго, прежде чем завершиться с совершенной простотой.

– Прекрасно, в самом деле замечательно, – воскликнул Джек, наклоняясь вперед и пожимая Гегану руку. – Честное слово, вы играли просто великолепно. Я давно не получал такого удовольствия от музыки. Не припомню лучшего исполнения.

Геган густо покраснел, но прежде чем он успел ответить, раздался настойчивый стук в дверь, и вошел мистер Эдвардс, секретарь капитана, с ворохом бумаг в руках.

– Сэр, – сказал он, – вот меморандумы, которые мы должны были отправить на флагман, ваши черновые записи. Вы говорили, что их прочтете, прежде чем переписывать начисто. А шлюпка уже у борта и ждет целых полсклянки, и у них заканчивается терпение.

– Боже милостивый! – воскликнул Джек. – Совсем вылетело из головы. Джентльмены, прошу меня извинить. Но если бы мы продолжали, то вряд ли добились бы большего успеха; от всего сердца благодарю всех вас.

Они вышли друг за другом, с надлежащими благодарностями и в должном порядке по званию, а Геган отступил в сторону, чтобы пропустить Стивена, и посмотрел на него с открытой симпатией, уже без всякой скованности и напряжения. Когда Эдвардс уселся за стол, Джек начал читать из своих неофициальных и часто неразборчивых заметок:

– Казначей: провизии на девять недель, всех видов, кроме вина, которого на тридцать девять дней. Запасы: сто тринадцать тонн воды, говядина в отличном состоянии, свинина иногда сморщивается при варке, остальная провизия в отличном состоянии. В разделении порций участвуют помощник штурмана, помощник боцмана, старшие марсовые и старшина рулевых. Довольно прилично снабжены припасами; такелаж и паруса в хорошем состоянии; две пары грот-вант изношены. Канонир: пороха на восемнадцать залпов, достаточно пыжей, на сорок залпов. Плотник: корпус в хорошем состоянии. Одна кница в носовой части укреплена двумя чиксами. Мачты и реи в хорошем состоянии. Далее...

– Это был великолепный квартет, поистине прекрасный, – сказал Стивен, когда они с Геганом стояли у дверей кают-компании, а казначей уже ушел вперед.

– Полностью с вами согласен, – ответил Геган. – И я восхищался тем, как и вы, и капитан одновременно прижимали две струны. Но я рад, что мы не смогли продолжить. Это было так прекрасно, и я боялся, что, если мы начнем все сначала, это может занять много времени, и я пропущу последнюю собаку.

– Уверен, что это прекрасный зверь.

– О, сэр, – сказал Геган с той деликатной добротой, которую молодые люди иногда приберегают для старых, невежественных и глупых собеседников. – Мне следовало бы сказать "собачью вахту". Последняя собачья вахта, вторая из тех двух коротких вахт в конце дня, знаете? Когда мы идем под очень умеренными парусами, и делать особо нечего, и вряд ли будут свистать всех наверх, мы, мичманы, чья вахта сейчас не на палубе, часто лазим по такелажу. Мы называем это "летать по мачтам".

– Я слышал об этом; более того, я даже не раз за этим наблюдал. Однако этим не всегда занимаются только молодые и легкие джентльмены. Капитан Обри и адмирал Митчел однажды взобрались на самую верхнюю точку судна, название которого я забыл: поспорили на дюжину бутылок шампанского.

– Что вы говорите, сэр! И кто же выиграл, скажите, пожалуйста?

– Честное слово, адмирал сказал, что он; а кто же будет возражать адмиралу, старшему по званию? Старшинство есть старшинство, вы же знаете.

– Да, сэр, разумеется. Но теперь, если вы позволите, сэр, я должен спуститься вниз, убрать гобой и переодеться. Мы со стариной Дормером поспорили, кто первым дотронется до грот-брам-стенги.

Геган сбежал по трапу и с легким сердцем отбросил свои лучшие туфли с серебряными пряжками в дальний угол. В каюте был только Кэллаган, который при свете свечного огарка сосредоточенно писал письмо своей возлюбленной; он поднял голову и спросил, как прошел обед в капитанской каюте.

– О, прекрасно, очень хорошо, как только я освоился: жареная треска, конечно, затем пара огромных цыплят, каплунов, кажется, и доктор все отрезал мне великолепные куски и передавал сосиски. Из приличия я не мог отказаться. А еще был яблочный пирог размером со средней величины колесо и, конечно, сыр.

– А что пили?

– Херес, кларет, а затем портвейн, – Пока Геган говорил, он снял и сложил всю свою парадную одежду, и теперь на нем была полосатая шерстяная рубашка и старые парусиновые брюки.

– Ну, надеюсь, ты не слишком много съел. Надо быть поосторожнее. Я много раз видел, как мичманов тошнило их обедом только из-за того, что они слишком рано после еды решили поиграть в обезьян на верхнем такелаже.

Корабли, блокировавшие Брест возле Уэсана или ближе к берегу в самом заливе, так страдали от сильнейших юго-западных ветров, нередко приносивших дожди, или северных и северо-восточных, которые могли позволить противнику выйти в море, что это требовало самого пристального внимания, так что у юнг и мичманов, не говоря уже о более атлетически сложенных офицерах, было мало шансов порезвиться на мачтах, и, когда представился такой случай, они воспользовались им в полной мере. Стивен Мэтьюрин, хотя и был на борту в основном зрителем, любил постоять на юте или шканцах корабля со здоровой командой (на судне с больным экипажем он проводил большую часть времени в лазарете) и понаблюдать за различными маневрами, а в периоды относительного безделья команды – за танцами на баке и "полетами по мачтам", но ему редко доводилось видеть такое многочисленное сборище. Прямо перед ним матрос со скрипкой и еще один с тамбурином наигрывали матросский танец для тесной компании на баке, где более опытные танцоры исполняли действительно очень сложные па, к восторгу своих друзей, которые в такт хлопали в ладоши; но его внимание привлекло большое количество молодых парней и мальчишек. На борту "Беллоны" их было человек пятьдесят, если не больше: офицерская прислуга, подмастерья канонира, боцмана, плотника и других, а также обычные корабельные юнги, и почти все они собрались либо в проходе вдоль левого борта, ведущем с бака на шканцы, либо уже были на мачтах, скользя среди такелажа и иногда делая большие прыжки с одной снасти на другую, как гиббоны, высоко-высоко над палубой. Кое-кто носился наперегонки, другие просто развлекались, двигаясь удивительно легко и уверенно. Мичманы, с другой стороны, – в самом широком смысле, от помощника штурмана до волонтера первого класса, иначе говоря, "молодые джентльмены" в целом, – держались на самих шканцах, где они имели право находиться, либо в проходе вдоль правого борта; и они тоже большую часть времени проводили высоко в воздухе, так что казалось, что они совсем ничего не весят, за исключением тех случаев, когда они с огромной скоростью скользили вниз по тросам и с глухим стуком приземлялись на палубу. Пока Стивен стоял и наблюдал за ними, толстый мичман по фамилии Дормер, – парень, с которым Гегану предстояло соревноваться, – спустился по грот-брам-бакштагу с такой скоростью, что у него подогнулись колени. Стивен помог ему перебраться через сетку из коек на палубу и спросил, не обожгло ли ему руки трение.