Желтый адмирал (ЛП) - О'Брайан Патрик

– Мистер Маколей, будьте добры, наложите очень легкий жгут на двадцать минут, – сказал Стивен, зашивая рану. – и наложите повязку, но ни в коем случае не тугую.

Маколей раньше работал у одного знаменитого лондонского хирурга, и его повязки отличались удивительной аккуратностью, вызывая восхищение всех моряков; но их аккуратность часто сопровождалась таким тугим затягиванием, которое само по себе несло опасность гангрены.

В первые дни плавания, когда многие из недавно завербованных матросов еще были неуклюжими сухопутными жителями, не обладавшими ни проницательностью, ни устойчивостью к качке, подобные учения, как правило, приводили к серьезным последствиям, – настолько серьезным, что, когда Стивен вернулся на шканцы, Джек спросил:

– Ну, какой счет у мясника на этот раз?

– Несколько растяжений и ожогов от тросов, – сказал Стивен. – и одна поверхностная рана, порез на икроножной мышце, – скорее эффектная, чем опасная. Пока я зашивал ее, я размышлял о гангрене, которая всегда возможна, и об интересном методе лечения, который я обсуждал на борту флагмана... – Но, сказав это, он вспомнил непонятную брезгливость своего друга к некоторым аспектам медицины, а особенно хирургии, и решил восхититься огромным облаком дыма, вызванным стрельбой, все еще удивительно заметным и плотным, плывущим там, в подветренной стороне. – Надеюсь, учения прошли успешно?

– Вполне сносно, благодарю вас, хотя они были и очень короткими – всего лишь два полных бортовых залпа. Тем не менее, с таким количеством хорошо обученных расчетов мы стреляли достаточно точно и довольно быстро, уложившись примерно в две с половиной минуты. И, в конце концов, "Ройял Георг" потопил "Суперб" в бухте Киберон [89] всего двумя бортовыми залпами, – погода была ужасная, и ни один из шестисот человек из экипажа не спасся.

Они замолчали, оба думая о давнем плавании на "Леопарде", который потопил голландский военный корабль в высоких южных широтах, когда тоже погибла вся команда [90]. Капитан выслушал несколько донесений и твердым, компетентным, официальным тоном отдал соответствующие приказы, а затем, повернувшись к Стивену, вполголоса сказал:

– Я с таким нетерпением жду нашего завтрашнего концерта.

Стивен разделял его нетерпение, хотя и беспокоился о главном исполнителе, гобое, который должен был стать ключевым звеном в их квартете. Из аптеки, расположенной далеко внизу на корме, где они с Уильямом Смитом провели часть следующего дня, перемалывая ртуть, свиное сало и бараний жир для приготовления голубой мази [91], он слышал, как Геган упражняется в соседней каюте мичманов, играя гаммы, меняя мундштуки и решаясь на некоторые замечательные пассажи, которые открываются для умелого гобоиста. На "Беллоне" были довольно доброжелательные мичманы и помощники штурмана, всего около дюжины человек, в основном сыновья друзей и бывших товарищей по плаваниям; по крайней мере, по более юным членам мичманской каюты не было заметно явных признаков угнетения, и хотя Геган, вероятно, был там самым младшим, – лишь достаточно взрослым, чтобы быть принятым в их общество, а не находиться под присмотром канонира с юнгами, – очевидно было, что он без колебаний мог исполнять там серьезную, трудную музыку. Это было тем более любопытно из-за его несколько необычного положения: он ранее числился в списках нескольких кораблей, которыми командовали друзья или родственники его отца, чтобы набрать номинальное время плавания, фактически не выходя в море, – довольно распространенная практика, но именно из-за нее молодые джентльмены оказывались на борту корабля с такими скудными знаниями в своей профессии, что они становились чем-то вроде обузы для своих товарищей по кораблю, а это часто приводило к неприязни, а иногда и к жестокому обращению. Однако с Геганом все было не так.

– Конечно, он очень красивый парень, – заметил Стивен про себя. – Возможно, это играет свою роль. У людей часто бывает врожденная, совершенно бескорыстная симпатия к красоте.

Мазь была готова, и Смит унес с собой необходимое количество баночек для лечения больных сифилисом; Стивен запер дверь аптеки на два замка (моряки ведь были склонны принимать лекарства самостоятельно) и, услышав, как основная масса мичманов покинула свою каюту с шумом, похожим на звуки стада бешеных коров, вошел внутрь.

– Добрый день, сэр, – сказал Геган, вскакивая.

– И вам доброго дня, мистер Геган, – сказал Стивен. – Пожалуйста, могу я еще раз взглянуть на ваш инструмент?

Это был прекрасный гобой, сделанный из прелестного, очень темного дерева, но ни похвалы его внешнему виду, ни комплименты звучанию, казалось, не доставили владельцу особого удовольствия, и Стивен вернулся к их предыдущему разговору о заливе Бантри, его окрестностях, включая приход преподобного мистера Гегана, и их общих знакомых. Молодой человек был безукоризненно вежлив, прекрасно воспитан, но было ясно, что в данный момент он не желал ни дружеского общения, ни каких-либо утешений из-за своего явного беспокойства. Самым вежливым образом он давал понять, что на него нельзя повлиять и что когда им овладевало беспокойство, его не удастся развеять, какими бы добрыми ни были намерения собеседника.

– Он хороший мальчик, – пробормотал Стивен, уходя. – но мне бы хотелось, чтобы он не вел себя так напряженно. Если бы не какое-то нелогичное и даже, возможно, суеверное нежелание, – может, уважение к невинности? – я бы прописал ему пятнадцать или даже двадцать капель настойки опия, – Спиртовая настойка опия, восхитительная жидкость коричневатого цвета, в свое время помогла доктору Мэтьюрину пережить множество приступов сильнейшего беспокойства и тревоги, хотя в конечном итоге ему пришлось заплатить за это ужасными душевными страданиями; теперь он заменил ее на умеренное употребление листьев перуанской коки.

Молодой человек выглядел еще более напряженным, когда появился в дверях капитанской каюты с гобоем в сумке из зеленого сукна в руках, как раз когда пробило пять склянок на дневной вахте. Каюта мичманов подготовила его надлежащим образом. Он не только пользовался популярностью, неожиданной для парня, не имевшего морского опыта, но и от его внешнего вида зависела репутация всего мичманского сообщества на корабле, включая Кэллагана и трех других помощников штурмана, а также почти богоподобного Уильяма Рида, который уже давно плавал с капитаном и потерял руку в бою в Ост-Индии. Теперь его волосы, тщательно причесанные, были так туго стянуты сзади, что это придавало его лицу удивленное выражение, а кожа порозовела от тщательного бритья; медные пуговицы на его лучшем синем сюртуке своим блеском затмевали даже те, что были на форме капитана, а белые нашивки на воротнике, которые одни называли "квартальными отчетами", а другие – "клеймом Каина", своей белизной посрамили бы и свежевыпавший снег.

– А, вот и вы, мистер Геган, – воскликнул Джек. – Очень, очень рад вас видеть. Входите и выпейте стакан хереса.

За хересом последовало блюдо трески, пойманной этим утром, пара жареных цыплят с беконом и большим количеством сосисок, великолепный яблочный пирог и большая порция чеддера. Мичманская каюта обычно обедала в полдень, и Геган, сначала поколебавшись, набросился на еду с волчьим аппетитом, отвечая "Будьте так любезны, сэр" на любое предложение добавки.

– Молодой джентльмен съел одиннадцать картофелин, – сказал Киллик своему помощнику, передавая пустую тарелку. – Пойди посмотри, не осталось ли чего в кают-компании.

Наконец, когда скатерть была убрана и все выпили за здоровье короля по бокалу портвейна, подходящего для очень молодых людей, они выпили по чашке кофе с миндальным печеньем (морским аналогом птифур [92] ) в большой каюте, где у своих пюпитров стояли виолончель, альт и скрипка, хорошо освещенные лившимся из большого кормового окна приглушенным светом. Корабль шел на запад-юго-запад под зарифленными марселями, двигаясь с небольшой скоростью по слегка волнующемуся морю.