Желтый адмирал (ЛП) - О'Брайан Патрик

– Будьте так добры. А что скажете о завтрашней погоде? Вероятно ли, что она окажется подходящей?

– Я ни в чем не буду клясться, но Хардинг и штурман, которые оба хорошо знают Уэсан, придерживаются одного мнения: если только туман не станет таким густым, что мы не сможем различить наши ноты, тогда завтра – постучим по дереву, – лучшей погоды и нельзя будет желать.

И действительно, ни один разумный человек не стал бы желать лучшего. С юго-запада все еще шло сильное волнение, и, подгоняемые начинающимся приливом, валы высоко вздымались, со зловещим грохотом разбиваясь об острова и рифы Сейнтс и утесы на материке, но ветер стих, превратившись всего лишь в легкий бриз, а туман, который предсказывал Джек, появился лишь в виде легкой дымки, которая никак не могла кому-либо помешать. И все же, когда Джек и Стивен встретились за завтраком, оба испытующе посмотрели друг на друга, и Стивен сказал:

– Вы что-то грустны, брат мой? Не в своей тарелке?

– Немного, – ответил Джек. – Мне не очень нравится, как ведет себя барометр, – Он указал на элегантный прибор на латунных подвесках. – И меня огорчает моя бедность. Я не могу себе позволить держать стол для моих офицеров и принимать своих коллег-капитанов, как это заведено на флоте; и более того, я не могу себе позволить покупать дополнительный порох, чтобы пополнить наше скудное довольствие. Сегодня, к изумлению всех и вся, мы пробьем боевую тревогу и проведем учения с орудиями главного калибра; но единственное стоящее учение – это настоящие залпы, жестокая отдача пушек, облака дыма; и даже в этот прекрасный день мы можем позволить себе только два настоящих залпа с каждого борта. Но, Стивен, вы и сами выглядите расстроенным. На вас напала хандра? Тоска одолела?

– Ничего такого, с чем бы не справилось кофе и, возможно, яйцо, сваренное вкрутую, – сказал Стивен. – И все же меня огорчает мысль о том, что, хотя возраст еще существенно не сказался на моих способностях в других областях, – или, по крайней мере, мне нравится так думать, – понять географию этого гигантского судна мне действительно бывает нелегко. Я прекрасно знаю лазарет, кают-компанию и эту большую кормовую каюту со всеми ее отделениями; но когда я брожу по кораблю наугад, как это было, когда я случайно встретил молодого Гегана, я испытываю странное замешательство, едва отличая носовую часть от кормовой, тогда как на милом "Сюрпризе"...

– Храни его Бог.

– ...да, храни его Бог, я знал каждый уголок, каким бы отдаленным он ни был, и, конечно, всех матросов. А здесь я ощущаю себя чужаком в малознакомом городе. Я вижу, что мои немалые познания в морском деле не увеличиваются; и я отнюдь не уверен, что ко мне нельзя будет применить эту смелую, остроумную фразу, которую я слышал от пожилого старшины рулевых, обращавшегося к юнге: "Ты никогда не сможешь навалить настоящую морскую кучу".

– Ну что вы, любезный! – вскричал Джек. – Вы самый понимающий в морском деле судовой хирург, которого я встречал. Даже и не думайте. Киллик! Эй, Киллик! Ты сваришь наконец этот проклятый кофе?

– Разве вы не... – начал Киллик, но, увидев выражение лица капитана, закрыл рот и захлопнул дверь.

– Вовсе нет, Стивен. Вам следует учитывать, что вы пробыли на борту не так уж долго, а большую часть последнего плавания вы либо ухаживали за больными, либо путешествовали по африканским дебрям, собирая разные диковины, кроме того времени, когда вы сами были больны, очень больны, едва не умерли, или же были так слабы, что едва могли пару шагов пройти на юте. Киллик!

– Уже несу, не видите? – воскликнул Киллик, входя с тяжело нагруженным подносом. – А для его чести я сварил свежее яйцо.

Завтрак действительно развеял изрядную долю временной меланхолии, и после него они поднялись на ют, любуясь восходом оранжевого солнца над Францией; туман, который продолжал сгущаться, еще не скрыл все корабли прибрежной эскадры, и Джек показал их доктору на тех позициях, где их разместил Фэншоу (который был старше его в производстве на шесть месяцев и, следовательно, командовал).

– Вон "Рамильи", прямо посередине пролива Ируаз, – сказал он, кивая в сторону едва видневшихся в розоватой дымке на севере марселей. – А если бы вы забрались на верхушку мачты и разогнали туман, то увидели бы один из фрегатов, вероятно, "Фебу", охраняющий выход из Пассаж-дю-Фур [88]: очень многие суда пытаются попасть в Брест с севера как раз этим путем. А между фрегатом и "Рамильи" даже сейчас можно разглядеть шхуну "Лиса", которая, как я полагаю, стоит там, чтобы передавать сигналы, – Он рассказал о кораблях, охранявших большинство важных маршрутов, – как и "Беллона", стоявшая на расстоянии пушечного выстрела от Ра-де-Сен, – и, среди прочего, показал примерное местоположение не нанесенной или неточно нанесенной на карту скалы, о которую корабль Его Величества "Чудесный" разбился в четвертом году, в День Благовещения, и судно было потеряно безнадежно. – ...но вся команда была спасена шлюпками с эскадры, в основном с "Импетье", если я правильно помню... Мистер Хардинг, – обратился он к первому лейтенанту. – я полагаю, вы хотите что-то сказать?

– Да, сэр, – сказал Хардинг, делая шаг вперед и снимая шляпу. – Прошу прощения, что прерываю вас, сэр, но "Проворному" становится все труднее бороться с приливом, и если мы хотим произвести хоть какой-то эффект неожиданности среди матросов, возможно, нужно уже пускать мишени.

– Разумеется, займитесь этим, мистер Хардинг, – И, обращаясь к Стивену он добавил: – Как много я болтаю.

И он замолчал. На "Проворном" с тревогой следили за верхним такелажем "Беллоны", и как только взвились сигналы, его шлюпки отчалили, буксируя свои мишени.

– Мистер Хардинг, будьте добры, бейте боевую тревогу, – сказал Джек, и почти сразу же раздался барабанный бой. Лишь немногие из более новых, еще туго соображающих матросов "Беллоны" не заметили признаков предстоящих учений, – хлопотливой деятельности канонира по подготовке пороховых зарядов, тщательной проверки командирами орудийных расчетов талей, лопарей, лафетов, прибойников, банников, черпаков, шнеков и дульных пробок, – и эти немногие были по-настоящему поражены поднявшимся шумом. Но к этому времени все, за исключением совсем уж бестолковых сухопутных жителей, по крайней мере, знали свои позиции во время боевой тревоги и бежали к ним, а помощники боцмана любезно направляли очень немногих замешкавшихся матросов на соответствующие места.

Позиция доктора Мэтьюрина, конечно же, была на нижней палубе в носовой части корабля, и здесь он стоял со своими ассистентами Уильямом Смитом и Александром Маколеем, а также несколькими спешно найденными санитарами, подмастерьями коновалов или оставшимися без дела работниками скотобоен; и в этом помещении, – пустом, если не считать ящиков с инструментами и сундуков мичманов (его обычных обитателей), сдвинутых и скрепленных наподобие операционного стола, – они стояли и молча прислушивались.

Три первых восемнадцатифунтовых орудия на верхней орудийной палубе правого борта почти одновременно были наведены на переднюю мишень и выстрелили с очень коротким интервалом и грохотом, от которого задрожали подвесные фонари; за ними тут же послышался громогласный, гораздо более низкий рев тридцатидвухфунтовых орудий с нижней орудийной палубы, и в течение следующих пяти минут весь корпус корабля был наполнен оглушительным шумом, причем в общем хаосе почти невозможно было различить отдельные выстрелы, кроме тех, что раздавались прямо над головой; в то же время даже здесь, внизу, послышался пьянящий запах порохового дыма. Затем внезапно наступила оглушительная тишина, за которой последовал грохот возвращаемых на место орудий.

– Сэр, – воскликнул Уильям Смит очень громко. – я заметил очень любопытную вещь: всякий раз, когда между выстрелами прямо над нами проходила доля секунды, каждый из них вызывал разные колебания дыма. Это можно было отчетливо видеть в свете у края фонаря, – Он говорил с возбуждением, как будто во время боя; и почти с таким же отсутствием стеснения Маколей сказал, что он надеется, что учения прошли хорошо, ведь в таких случаях на корабле потом всегда царила такая общая благожелательность. Прежде чем Стивен успел ответить, из кормового люка появился первый пострадавший, которого несли его товарищи, молодой морской пехотинец, который находился при одном из расположенных ближе к корме тридцатидвухфунтовых орудий, чтобы помогать его накатывать, – ведь оно весило около трех тонн, – и неправильно оценил скорость и силу отката.