Желтый адмирал (ЛП) - О'Брайан Патрик

– Мистер Хардинг говорил о неделе или десяти днях? – спросил Стивен.

– Да, я полагаю, – ответил Джек. – Вы не передадите мне джем?

– О, прошу прощения, – воскликнул Стивен, когда корабль вдруг резко накренился и банка вылетела у него из рук.

– Киллик! Эй, Киллик! Швабру и мокрую тряпку. А потом принеси другую банку джема.

– Что, опять? – начал Киллик. – Прокл... опять? Вчера то же самое, в четверг то же самое, а еще этот чертов молочник. Всю утреннюю вахту на палубе корячился, отмывал... Ковру уже ничто не поможет, – Это он пробурчал вполголоса, а затем из-под стола раздался более громкий голос: – А апельсинового джема больше нет.

Когда он наконец ушел, Джек сказал:

– К счастью, это была всего лишь обычная старая банка, а не тот великолепный ирландский хрусталь, который вы так любезно нам подарили. Да, он говорил про десять дней, но это, так скажем, фигура речи. Этим штормам календарь неведом, как вы понимаете.

– Когда этот ураган утихнет, возможно, мы получим почту. Я с нетерпением жду известий из Вулкомба, Лондона и Баллинаслоу [79]. Мне сказали, что одним из немногих преимуществ нахождения в брестской блокадной эскадре является возможность часто получать свежие продукты и почту.

– Конечно, с этой точки зрения здесь лучше, чем, скажем, в Новой Голландии, но только летом. Ваш информатор, тот человек, который привел вас в такое сильное нетерпение, должно быть, говорил о летнем времени, а не о сезоне равноденственных штормов или еще более ужасных зимних бурь. Но не отчаивайтесь. Барометр уверенно поднимается, а влажность увеличивается. Завтра ночью или послезавтра, когда будет полнолуние, может случиться один из тех туманов, которыми так славится этот залив, тем более что ветер наверняка стихнет, он уже совсем не такой сильный. Такой дождь, как сейчас, часто утихомиривает и ветер, и волны. Когда вы закончите завтракать, не хотели бы вы надеть штормовку и прогуляться по палубе?

– Спасибо, но я откажусь. Во-первых, потому, что я не люблю мокнуть, а во-вторых, я должен закончить свой отчет о нашем лазарете, который доктор Резерфорд [80] хотел бы рекомендовать для повсеместного внедрения; кроме того, мне нужно приводить в порядок истории болезней.

– Да, я понимаю. Когда вы достигаете определенного положения, то начинаете проводить большую часть дня, марая бумагу, на остальное времени уже не остается. Когда я закончу с юнгами, мы с мистером Эдвардсом займемся чистовой версией судового журнала, а потом мне нужно будет проверить и подписать несколько десятков ведомостей. Но после обеда, если море успокоится настолько, что вы сможете удержать виолончель, давай попробуем сыграть пьесу Бенды [81].

– С удовольствием. А кофе там еще осталось? – Кофе было, и, налив себе еще, Стивен сказал: – Я разговаривал с этим парнем, Геганом, и обнаружил, что знаю кое-кого из его родственников на испанской службе, – его бабушка была из Фицджеральдов. Хотите, я вам скажу, почему ему так сложно сворачивать трос в бухту так, чтобы его наставники были довольны?

– Так это не врожденный порок?

– Отнюдь. Как и многие представители его нации, он левша; и, предоставленный самому себе, он всегда будет сворачивать трос против солнца.

– Тогда его точно нельзя оставлять одного... – Джек продолжил рассуждать о необходимости полного единообразия на флоте, о том, что все должно делаться, как заведено, и к каким ужасным последствиям могут в случае внезапной опасности привести отклонения от общепринятых стандартов, а когда он сделал паузу, чтобы откусить кусочек тоста, Стивен сказал:

– И существуют разные степени леворукости, некоторые из которых совершенно неисправимы, а другие поддаются лечению, если уместно так говорить, хотя для душевного здоровья пациента это может быть весьма, иногда чрезвычайно губительно. Арфа Брайана Трибутского [82], верховного короля Ирландии и человека, которого невозможно было ни в чем переубедить, была рассчитана на игру левой рукой; а гобой этого молодого человека, сделанный его отцом, искусным джентльменом, из цельного куска мореного дуба, является зеркальным отражением обычного инструмента. Как вы думаете, было бы уместным пригласить его сыграть с нами? Он отлично владеет своим инструментом.

– Я действительно люблю гобой, в нем нет приторной сладости кларнета. Но что касается этого парня... Он, конечно, скромный, образованный молодой человек... Однако в Вест-Индии я знавал одного мичмана, который великолепно играл в шахматы, любого мог обыграть. Адмирал, сам отличный шахматист, пригласил его и проиграл все партии. Он только посмеялся, но закончилось все плачевно. Парень о себе возомнил, много болтал, начал задаваться и так обозлил всех в каюте мичманов, что его сильно избили, так что его пришлось перевести на другой корабль. Но в девять часов я уделю особое внимание юному Гегану, и, если это удастся сделать должным образом, мы можем попробовать.

В девять часов юные джентльмены "Беллоны", свободные от вахты, собрались в передней части каюты капитана, умытые, причесанные и должным образом одетые, вместе с мистером Уолкиншоу, их учителем.

– Доброе утро, сэр! – закричали они, вскакивая при появлении капитана. – Доброе утро, сэр! – Кто-то хрипло, кто-то все еще пронзительно, а у кого-то голос ломался на целую октаву. Джек пригласил их садиться. Обычно каждый из них, в порядке старшинства, показывал свои записи, то есть оценку местоположения корабля, определенную по высоте солнца в полдень или по двум высотам, или по счислению пути, или иногда путем списывания из тетрадей более одаренных товарищей. Однако погода в последние дни стояла такая ненастная, что наблюдения были невозможны, и Джеку оставалось только попросить мистера Уолкиншоу еще раз повторить с ними теорему Пифагора, вызывая каждого по очереди рассказать положения, на которых основана эта элегантная, убедительная и очень полезная формула. В юности самого Джека учили плохо, – в лучшем случае, на основе простых эмпирических правил, – и лишь довольно поздно красота теоремы Пифагора и палочек Непера [83] открылась ему, пробудив любовь к математике, которая с тех пор не угасала; и он надеялся, что повторное знакомство с ними обоими поможет пробудить такую же любовь в юнгах. В целом, обычно в каждом плавании это так и происходило в случае с одним или двумя молодыми людьми, хотя, вероятно, и этого бы не случалось, если бы он полагался только на корабельных учителей.

Человек, занимавший эту должность в настоящее время, мистер Уолкиншоу, был лучше многих других; он неплохо разбирался в математике и навигации и, как правило, был трезв, но, как и большинство ему подобных, не пользовался большим авторитетом. Он жил вместе с мичманами на нижней палубе, и платили ему ненамного больше, чем им, устав флота не давал ему никакого статуса на корабле, а чтобы получить его одной харизмой, нужно было быть человеком исключительным. Мистер Уолкиншоу таковым не был, и его уроки проходили гораздо спокойнее, упорядоченнее и полезнее, когда сам капитан присутствовал на них, большую часть времени просто слушая, но время от времени вмешиваясь и многое узнавая о мальчишках.

Сегодня его взгляд чаще останавливался на Гегане: он снова обратил внимание на его неуклюжую, скованную манеру письма левой рукой, на его скромный вид, когда он отвечал на вопросы, на улыбку, когда ему говорили, что ответ правильный, – улыбку, которая была бы очаровательной, если бы он был девушкой.

– Он хорош собой, даже слишком хорош, – размышлял Джек. – Он был бы отвратительным маленьким монстром, если бы осознавал это. Слава Богу, что он этого не понимает. Мистер Дормер, – обратился он к одному из юнг, чье внимание, казалось, начало ослабевать. – Будьте добры, дайте определение логарифма.