Желтый адмирал (ЛП) - О'Брайан Патрик

Хотя он постоянно формировал и перестраивал линию баталии, причем арьергард становился авангардом, а авангард – арьергардом, сами сражения, казалось, адмирала на самом деле не интересовали. В молодости он был в нескольких боях, в которых проявил себя достойно, но сейчас возлагал всю свою веру на моральную силу большого, не поврежденного в боях флота, безупречно выполняющего все возможные маневры, в профессиональном плане намного превосходящего любого возможного противника и способного навязывать свою волю, не открывая огня.

Однако, по крайней мере, эти учения не давали Джеку Обри скучать. Ему совсем не нравилось, когда его кораблю, и, следовательно, команде, подавали всякие неприятные сигналы, – номер "Беллоны", четко обозначенный на флагмане, или на повторяющем команды фрегате, за которым следовало: "Держать позицию", или "Прибавить парусов", или какое-нибудь телеграфное сообщение, например, "Пошевеливайтесь" или "Вам нужна помощь?" – а поскольку команда "Беллоны", хотя она и была хорошо натренирована для ведения боя, в настоящее время включала в себя более чем изрядную долю неопытных матросов и (что было еще важнее) никогда и ни в чем, кроме артиллерийского дела, не участвовала в таких строгих учениях, ему и его офицерам приходилось делать все возможное, чтобы предугадать следующий приказ. Это была изнурительная задача, с которой они не всегда успешно справлялись. Поэтому капитанская шлюпка "Беллоны" часто присоединялась к тем, кого в конце учений вызывали на борт флагмана, где не стеснявшийся в выражениях адмирал объяснял им их ошибки.

Джеку не нравились эти выговоры, но он не принимал их близко к сердцу, даже когда они были заслуженными, что с такой командой, как у него, иногда было неизбежно, потому что сам он пребывал в очень необычном для себя состоянии спешки, смятения и подавленности. За исключением тех случаев, когда он был занят ежедневной работой по обеспечению того, чтобы его корабль как можно лучше проявил себя в серии сложных маневров, часто в штормовую погоду, его мысли были заняты этим письмом, будто бы написанным незнакомым человеком. Бесчисленные возможности сменяли друг друга в его мыслях, и безмерная печаль сменялась, возможно, еще большим разочарованием, которое переходило в жажду битвы.

Это было совершенно очевидно для тех, кто хорошо его знал, и даже Кэлверт, не отличавшийся особой проницательностью, обращался с ним на борту "Шарлотты" достаточно деликатно. На своих собственных шканцах он никого не наказывал, – в этом не было особой необходимости, – но иногда, сдержав сердитый окрик, он лишь крепко сжимал челюсти, и это производило гораздо более заметный эффект, чем любые громогласные проклятья.

– Дай Бог, чтобы он не сорвался, – сказал встревоженный, задерганный Киллик.

– Боже, помоги тому несчастному ублюдку, на которого он сорвется, – ответил Бонден.

Возможность битвы, сильные и разнообразные эмоции которой могли бы принести избавление или, во всяком случае, хоть какое-то облегчение, замаячила на горизонте в понедельник. За день до этого на "Беллоне", как и на всех остальных судах эскадры, проводили церковную службу; Джека Обри вряд ли можно было назвать религиозным человеком, но, помимо многочисленных суеверий, он не был лишен и определенного багочестия. У него вызывал благоговение сам процесс чтения молитв, библейских текстов и псалмов, даже если он и не всегда вникал в их истинный смысл; а другие ритуалы, такие как смотр всего корабля и каждого матроса на его борту, чистого, выбритого, трезвого и стоящего строго на отведенном ему месте, успокаивали его разум; и хотя сегодня у него не было настроения читать проповедь, он и вся команда были вполне удовлетворены даже более привычным военно-морским уставом, который благодаря повторению с незапамятных времен сам приобрел почти религиозное звучание. Правда, у него возникли очевидные и чрезвычайно болезненные ассоциации с приходской церковью в Вулкомбе, но довольно ощутимое волнение моря, скрип снастей и запах смолы отодвинули их куда-то на задний план, и только когда он вернулся в свою каюту и неудачно смахнул в сторону бумаги, чтобы положить молитвенник, Джек снова увидел перед собой то письмо Софи, и чувства опустошения, ярости и крайнего отчаяния охватили его с еще большей силой.

В это утро понедельника Джек Обри был на палубе, ранее отослав обратно свой завтрак, – четыре нетронутых яйца, которые застывали в масле, – когда увидел сигнал адмирала. "Шарлотта" была довольно разговорчивым судном, и, хотя обычно это было утомительным для подчиненных судов, сигнальщики получали большую возможность практиковаться, и теперь он слышал, как Кэллоу зачитывал сигналы по мере их появления, почти не заглядывая в кодовую книгу. Эскадра должна была, выстроившись в один ряд, следовать курсом на запад-юго-запад под всеми парусами, с "Беллоной" на южном конце; однако барометр падал, а небо на юге, или та его часть, которую можно было разглядеть из-за низких облаков, не сулило ничего хорошего, и в море в это время отлива виднелись странные бледные полосы, по-видимому, поднимавшиеся из глубины. Первый лейтенант и штурман помрачнели. Накануне Хардинг обедал в кают-компании "Шарлотты" и узнал, что эта проверка проводилась, главным образом, для того, чтобы выяснить, насколько быстро и точно сигнал может передаваться от одного конца линии судов, – линии необычайно протяженной, – к другому и обратно. У лорда Странраера на борту в качестве гостя был еще один адмирал, специалист по сигналам.

Вскоре все суда начали движение, и линия, после долгих понуканий с флагмана, протянулась по поверхности океана настолько прямо, насколько позволяла кривизна земли. Но это совершенство длилось недолго: незадолго до обеда "Шарлотта" подала сигнал всей эскадре лечь на другой галс, подчеркнутый выстрелом из пушки; и, насколько можно было судить, он был выполнен с относительной правильностью по всей линии; хотя второй выстрел, казалось, говорил о том, что по крайней мере один корабль на дальнем восточном конце выполнил команду медленно или даже вообще пропустил сигнал: небо в той стороне было сильно затянуто. Другое объяснение состояло в том, что на неизвестном корабле уже смешали полуденный грог и потому были настолько взбешены этим несвоевременным приказом, что нарочно выполнили поворот с опозданием.

Повернув, эскадра проследовала на новом галсе достаточно долго для того, чтобы матросы съели свою порцию сыра (это был постный день), а затем вернулась на прежний курс, хотя и чуть более западный.

Все шло гладко, но вскоре погода испортилась, и вой ветра в снастях неуклонно усиливался, пока не стал выше на целую октаву. Джек приказал натянуть лось-штаги.

– Мы скоро отправимся домой, – сказал Хардинг Миллеру, передавая ему вахту; под "домом" он подразумевал тот унылый участок моря у острова Келлера [98], где адмирал любил укрываться, когда волнение, ветер и дождь грозили стать более свирепыми, чем обычно.

– Возьмите рифы на марселях, мистер Миллер, будьте любезны, – сказал Джек. Брамcели уже давно были убраны, и даже изящный "Рингл", шедший с подветренной стороны, мог поставить лишь пару носовых платков на каждой мачте и третий на бушприте.

– Взять рифы на марселях, – раздался крик за которым последовал резкий звук боцманской дудки; и когда матросы бросились на мачты, Джек, глядя по левому борту, уловил белые проблески среди бушующих, поднимающихся все выше серых волн, гребни которых обрывались все круче.

– Лево руля, – тихо сказал он Комптону, старшему из двух матросов за штурвалом, который хорошо знал его самого и тон его голоса. Комптон и его помощник слегка отклонили огромный, опускающийся на волне корабль вправо, открывая Джеку более широкий обзор, и он стоял на покачивающейся палубе, приложив подзорную трубу к здоровому глазу.