Желтый адмирал (ЛП) - О'Брайан Патрик

– О, Боже мой, – прошептал Блейн, чувствуя, что сейчас будет самое интересное.

– Не взглянете ли на эти имена? – спросил Стивен, протягивая ему лист бумаги.

Блейн пробежал глазами по списку, бормоча:

– Мэтьюз, министерство иностранных дел; Харпер, казначейство; Вутон... – Затем довольно громко добавил: – Но Кэррингтон, Эдмундс и Харрис – это наши люди.

– Они занимают значительные посты?

– Да. Я бы даже сказал, высокие.

– Все они были настолько неосторожны, что играли с доном Диего в карты или бильярд. Все они должны ему крупные суммы, – иногда больше, чем могут заплатить. И все они рассказывают ему, какие министры и какие важные чиновники, вроде вас, носят домой официальные бумаги. Респектабельные адвокаты дона Диего в Лондоне, как и его уважаемые поверенные в Париже, дали ему имена людей, представляющих, так сказать, интересы нанимателей и занимающихся частными расследованиями, взысканием, иногда принудительным, долгов и сбором доказательств, – как правило, супружеской неверности. Эти люди, если сами и не являются преступниками, то поддерживают связь с преступниками, которые, если им объяснить, что искать, и гарантировать оплату, почти всегда достанут необходимые предметы или документы. Иногда дон Диего сам отправляется с ними, оправдывая это тем, что только он может выбрать необходимые документы. Возможно, так оно и есть, но Бернард говорит, что ему нравится сам процесс, и известно, что он умеет довольно искусно переодеваться.

– Как делал бедняга Каммингс, – заметил Блейн.

– Он, вероятно, сделает это в пятницу, когда они собираются навестить ваш дом, – сказал Стивен.

– Великолепно! О, это же просто чудесно! – воскликнул Блейн. – Давайте немедленно внесем имена половины испанского кабинета министров и всех высокопоставленных сотрудников их разведки в нашу платежную ведомость.

Стивен издал свой редкий, неприятный, скрипучий смешок и сказал:

– Это, конечно, заманчиво, но подумайте о возможностях, которые представятся, если мы его застигнем на месте преступления, на глазах у свидетелей, с краденым имуществом, полученным в результате ночного незаконного проникновения в частный дом. Это же смертная казнь, без всяких уловок о неподсудности, и у него нет никакой дипломатической неприкосновенности. Его ждет виселица, и лучшее, на что он может рассчитывать – мыло к веревке. Представьте крайнее замешательство его правительства, страдания его семьи, не говоря уже о его собственных: каких уступок мы можем ожидать!

– У меня даже пульс подскочил – сказал сэр Джозеф, чье лицо из темно-красного стало чуть ли не фиолетовым. – Скажите, мой самый дорогой друг и коллега, как нам этого добиться?

– Разумеется, с помощью доброго Пратта, ловца воров, замечательного умницы Пратта, который так много сделал для нас, когда беднягу Обри арестовали за махинации на фондовой бирже [104], лучшего из наших союзников. Он, несомненно, знаком со всеми этими "частными сыщиками" и их еще менее респектабельными сообщниками, – как вы помните, он родился и вырос в Ньюгейте [105], – и как только ему станет ясна моральная сторона дела и его собственная неприкосновенность, он уладит дело в соответствии с местными обычаями и расценками, которые знает до последнего пенса. Само собой, это будет недешево.

– Сколько бы это ни стоило, – сказал Блейн и положил руку Стивену на колено. – Конечно, вы совершенно правы насчет Пратта. Как я раньше сам о нем не подумал?

В дальнем конце библиотеки сэра Джозефа Блейна, где он по ночам работал с официальными бумагами и где хранил те, к которым часто обращался, в элегантном шкафу красного дерева, с папками, расположенными в алфавитном порядке, стояли два довольно высоких зеркала в черной оправе, которые не были посеребрены с обратной стороны. Они были довольно современными и даже слишком броскими и не очень подходили к интерьеру комнаты, но это не беспокоило бородатого мужчину, который возился с замком на шкафу из красного дерева, стоявшем у письменного стола. Он никогда раньше не бывал в этой комнате и не видел ни зеркал, ни ящиков, заполненных образцами жуков, ни огромного чучела медведя, которое стояло у стены, протягивая лапу за шляпой или зонтиком посетителя, прямо под другим чучелом, утконоса, слева от письменного стола

– Ну же, поторапливайся, – пробормотал Стивен Мэтьюрин, наблюдая через отверстие в стене, расположенное прямо за зеркалом, за тем, как мужчина осторожно, бесшумно перебирает отмычки при тусклом свете потайного фонаря. Сэр Джозеф, также стоявший в затемненном проходе за соответствующим отверстием позади второго зеркала, почувствовал нарастающее желание чихнуть и, чтобы справиться с ним, скорчил на побагровевшем лице гримасу, прикусил верхнюю губу и закрыл глаза. Когда он снова открыл их, мужчина уже слегка приоткрыл свой потайной фонарь и извлек из папок какой-то толстый документ.

В этот момент медведь снял голову, вытащил из-за пазухи дубинку с короной и пронзительным, писклявым голосом произнес:

– Именем короля я арестовываю вас.

Комната наполнилась светом, в ней появились люди, человека с фонарем прижали к полу и надели на него наручники, и в процессе борьбы у него отвалилась нелепая борода.

– Меня ему не стоит видеть, – сказал Стивен, пожимая руку сэру Джозефу. – Могу я у вас позавтракать?

– О, ну конечно же, прошу вас, – воскликнул Блейн, радостно смеясь. – Ох, Боже мой, ну как вы все обделали, просто чудо!

----------

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Это действительно была блестящая, совершенная операция: армейская разведка смотрела на сэра Джозефа с восхищением, уважением и невероятной завистью и делала все возможное, чтобы собрать хоть какие-то сведения, которыми он, возможно, пренебрег, – абсолютно тщетная попытка, поскольку сэр Джозеф, будучи в обычной жизни мягким и даже благожелательным человеком, был совершенно безжалостен в той необъявленной гражданской войне, которая, при всей внешней вежливости, так часто ведется между агентствами такого рода, и он собрал всю информацию до последней крошки, чтобы ей могли воспользоваться только его коллеги, советники и он сам.

Но столь блистательную операцию невозможно было довести до конца без серьезных временных затрат, и доктора Мэтьюрина довольно нескоро вызвали в комитет, где ему сообщили, что предложения по Чили, выдвинутые им в докладе от семнадцатого числа, были прочитаны с большим интересом и было решено, что можно начинать предварительные обсуждения и даже первичную подготовку. При этом ему дали понять, что на данном этапе правительство Его Величества никоим образом не намерено брать на себя какие-либо обязательства; что вся эта миссия должна проводиться в частном порядке, на судне, которое не входило бы в состав Королевского военно-морского флота, а было бы нанято для целей гидрографических исследований соответствующими инстанциями; и что любой взнос не должен превышать семидесяти пяти процентов от очень, очень значительной суммы, оставленной доктором Мэтьюрином в Южной Америке в конце его последнего путешествия. Обе стороны согласились с тем, что это было всего лишь предварительное соглашение о намерениях, которое могло быть приведено в действие в тот момент, когда они сочтут это целесообразным, и от которого любая из них могла отказаться, уведомив другую сторону в разумный срок.

Все это время он проживал в "Виноградной лозе", приятной старомодной гостинице, тихом местечке в районе Савой, где у него круглый год была отдельная комната и где две его крестницы, Сара и Эмили, жили с его старой знакомой, миссис Броуд. Они были настолько черными, насколько это вообще возможно, ведь он привез их с маленького меланезийского острова, все остальные жители которого умерли от оспы, завезенной китобойным судном, и волосы у них были курчавые от природы; но больше в них ничто не выдавало иностранок, когда они уверенно носились по улице или нанимали карету на Стрэнде. Они с необычайной легкостью овладели английским и в самом начале своего путешествия из Тихого океана (очень долгого плавания с длинными остановками в Новом Южном Уэльсе и Перу) поняли, что он состоит из двух диалектов, на одном из которых (более низменном) говорили на баке, а на другом – на шканцах. Теперь к ним добавились вариации на третьем, самом настоящем кокни, на котором говорили от Чаринг-Кросс вниз по реке мимо Биллингсгейта до Тауэр-Хамлетс, Уоппинга [106] и дальше. Его они освоили в основном на улице и в своей простой маленькой школе на Хай-Тимбер-стрит, которую держал очень старый, дряхлый священник, католик из Ланкашира, говоривший "Аз есмь" и учивший чтению, письму (красивым почерком) и арифметике, и которую посещали, как говорила миссис Броуд, дети всех цветов кожи, за исключением ярко-синего. Жизнь у них была очень насыщенная, потому что они не только учились готовить (особенно выпечку), ходить за покупками на городские рынки вместе с миссис Броуд и убирать комнаты с почти флотской тщательностью вместе с Люси, но и шить вместе с овдовевшей сестрой миссис Броуд Мартой. Кроме того, они часто выполняли поручения джентльменов, которые останавливались в "Виноградной лозе", или заказывали им карету; эти услуги вознаграждались, и когда вознаграждение достигало трех шиллингов и четырех пенсов, – суммы, точно рассчитанной для их конкретной цели, – они сажали Стивена в наемную лодку, отвозившую их с Савойской лестницы в Тауэр, где показывали ему львов и других более или менее диких зверей, которых там держали с незапамятных времен, а потом угощали доктора малиновыми пирожными в маленьком уличном киоске.