Смотритель маяка (СИ) - Шиленко Сергей

Впрочем, обдумывать план дальнейших действий лучше на улице. Я пулей вылетел из Маяка, наконец отнял от лица свой «противогаз» и шумно втянул ртом воздух. Затем ещё и ещё раз. На утёсе, чуть поодаль, с ноги на ногу переминались чайки, ветер поднимал их белоснежные перья, заставляя балансировать даже сидя. Шум океана и запах мокрых водорослей немного прочистили голову, но расслабляться было нельзя. Если не выставить эту дрянь за дверь прямо сейчас, башня на годы превратится в газовую камеру.

Обмотав рубашку вокруг лица в три слоя, затянул рукава тугим узлом на затылке. Дышать стало вдвое тяжелее, но это, по сравнению с тем, что меня ожидало, казалось малой жертвой. Для начала требовалось убрать так называемый «гнёт», тяжёлый валун, который придавливал доски, изображающие крышку. Камень оказался влажным от конденсата и чертовски неудобным для захвата. Обхватив его шершавую поверхность, резким движением сдёрнул его с бочки. Валун с гулким стуком упал на пол, выбив искру и подняв облако серой пыли. Следом полетели доски перекрытия, которые уже успели разбухнуть от влаги и почернеть по краям. Стоило убрать последнюю преграду, как из бочки вырвался такой плотный столб испарений, что мир перед глазами поплыл.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а! — истошно завопил я, но не от боли, а от запредельного омерзения. Эхо заметалось по лестничным пролётам, прошив Маяк до самого фонаря. Упёршись плечом в дубовые клёпки, я поставил бочку на ребро и начать катить, как огромное неуклюжее колесо. Центр тяжести постоянно смещался, жижа внутри переливалась с гулким хлюпаньем, заставляя всю конструкцию вихлять из стороны в сторону. Перекатываясь через порог, эта проклятая посудина поползла в скользких пальцах и соскочила на камни, плеснув густым содержимым мне прямо на грудь, штаны и голые руки. Воздух снова огласил мой крик ярости, чайки на утёсе испуганно встрепенулись и с диким гомоном взмыли в небо. По коже пополз тошнотворный холод. Вонь стала почти осязаемой, будто меня заперли в тесном гробу с разложившимся трупом викинга.

— Это вам за то, что не молитесь! — стискивая зубы так, что заныли скулы, я из последних сил дотолкал свой чёртов груз до дальней стены Маяка, подальше от входа.

Бросив бочку как есть, я, не медля ни секунды, припустил к берегу, туда, где у камней на привязи покачивалась шлюпка, и с разбегу, даже не снимая ботинок, плюхнулся в ледяную воду. Мой страх перед глубиной в этот миг не имел значения. Если не утону, то помру от удушения, а так хотя бы был шанс.

Я зацепился за борт лодки и ещё немного побултыхался, затем, выбравшись на берег, выжал свои изорванные взрывом и копьём штаны и поймал себя на неожиданной мысли. В этой утренней катастрофе имелся небольшой плюс: мерзкий субстрат напомнил, что его пора перемешать. Ещё день-два в закрытой бочке, и процесс ферментации окончательно превратил бы ценное удобрение в ядовитую массу, которую пришлось бы только вылить в океан.

Ядовитый запах буквально въелся в поры, морская вода не смогла до конца его вытравить, но рубашка, завязанная на лице, вымокла так, что почти перекрывала доступ смраду. Вооружившись корягой, я подошёл к бочке, погрузил её в жижу и принялся мешать. Мясо почти полностью разложилось, превратившись в густое жирное месиво, и пришлось прилагать немалые усилия, чтобы провернуть его в бочке. Субстрат сопротивлялся, пузырился, то и дело выбрасывая новые порции зловонного газа.

— Норма-а-ально! Но не на того напал, — я решительно уважал стремление этого кита мстить за свою преждевременную кончину. Сделав десяток энергичных оборотов и убедившись, что масса стала однородной, накрыл бочку почерневшими досками и вернул на место валун.

Ну вот, пускай доходит на солнце подальше от нас.

А теперь первым делом мыться!

Распахнув настержь дверь и все окна на Маяке, я битых полчаса оттирался жёсткой мочалкой и китовым мылом, стирая запах (какая ирония!) китового мяса.

Наконец Боцман получил свою порцию рыбы и теперь довольно щурился в углу, а я, прислонившись к косяку и глядя на океан, заканчивал завтрак, дожёвывая сухую лепешку. Проходя мимо зеркала, остановился рассмотреть ссадину на лбу. Края уже начали подсыхать, стягиваясь тёмной плотной корочкой. Воспаление мне не грозило, заживёт быстро, если не носить треуголку.

Раз уж гидропоника так активно напомнила о себе, стоило заняться подготовкой лотков для рассады, мачты уже давно дожидались своего часа. Но сперва топливо, потом грядки. Маяк требовал энергии, а мои запасы таяли с пугающей скоростью.

За прошедшие солнечные дни брёвна просохли идеально. Я взял топор, проверил пальцем заточку и направил первый удар точно в середину мачты, чтобы разделить её на две поменьше. Привычная работа возвращала ощущение деревни, семейного уюта, будила воспоминания о дедушке с бабушкой. В городских муравейниках это чувство быстро теряется, сменяясь суетой, выхлопными газами, счетами за электроэнергию, соседскими склоками и отчуждением, изоляцией. Топор ходил легко, отделяя ровные щепы и увесистые чурки.

Никаких сучков, никакой гнили, отличный материал!

Через два часа интенсивного махания половина мачты превратилась в аккуратную гору дров. Поленья со стуком сыпались друг на друга, образуя внушительную кучу. Набрав полную охапку и чувствуя приятную тяжесть в плечах, я отнёс первую партию к печи. На первое время этого хватит. Подкинул пару свежих полешек в разогретую топку, огонь весело затрещал, поедая сухую древесину. Короткая передышка закончилась, пора возвращаться ко второй мачте и готовить лотки под будущую зелень.

Чайки успокоились и вернулись на утёс, продолжив топтаться на небольших травяных лужайках среди камней.

Работа с мачтой требовала точного расчёта. Проблема заключалась в геометрии: мачта была конусообразной, и у самого основания её диаметр достигал добрых пятидесяти сантиметров. Такой массивный тяжеленный «пень» под зелень не годился, слишком много лишнего веса и объёма, зато в быту такая заготовка на вес золота, из неё выйдет отличная опора для верстака или табуретка. Верхушка же напротив, слишком узкая и хрупкая, просто треснула бы при попытке выбрать середину.

Я отмерил от середины четыре куска примерно по полтора метра каждый, самый подходящий размер для грядок. Очертил угольком границы будущих выемок, наметил глубину под песок и субстрат, перехватил топор поближе к лезвию и начал аккуратно выбирать древесину. В разные стороны с сухим шелестом полетели мелкие пахучие щепки, свежий запах смолистого дерева окончательно вытеснил из памяти утреннюю вонь.

Тем временем, закончив завтрак и, видимо, успев вздремнуть, на порог вальяжно вышел Боцман. Он сел, смешно жмурясь от яркого солнца, поводил носом и вдруг замер, уперев янтарный глаз в группу чаек. Под ритмичное постукивание топора рыжий направился к утёсу. Чем ближе он подбирался, тем ниже прижимался к земле, пока не превратился в едва заметную, стелющуюся по камням тень.

Я с любопытством наблюдал за этой картиной, хотя, конечно, всегда выступал против бессмысленного насилия, но сейчас передо мной разворачивался самый настоящий естественный отбор. Боцман вовсе не являлся моей комнатной меховой игрушкой, он был зверем, хищником, которому жизненно важно сохранять инстинкты охотника. Чайки же находились в своей родной стихии и абсолютно свободно могли взлететь в любую секунду, потому силы в этом противостоянии казались мне равными.

Кот подобрался к краю лужайки почти вплотную, находясь всё ещё снизу по отношению к птицам. Я опустил топор и затаил дыхание, в тот же миг Боцман совершил молниеносный пружинистый рывок. Птицы с истошными криками встрепенулись, захлопали крыльями и взмыли вверх, кот в отчаянно высоком прыжке успел коснуться когтями крыла одной из них и… просто исчез из виду за резким краем скалы.

Я отбросил топор и со всех ног помчался к обрыву. Сердце заколотилось где-то в горле, злосчастный утёс, с которого несколько недель назад смыло моего Боцмана, снова стал для него роковым. Подбежав к краю, я увидел невероятную картину. Прямо под утесом, где на короткой привязи покоился корабль, висел кот, вцепившись в мачту. Когг качался, и рыжий раскачивался вместе с ним. Такой вот каламбур.