Кларисса Оукс (ЛП) - О'Брайан Патрик

На квартердеке и того не было, и когда Стивен поднялся туда незадолго до заката, то обнаружил несущего вахту Дэвиджа – тот стоял возле коечной сетки и выглядел осунувшимся, постаревшим и несчастным, а также Клариссу на её обычном месте у гакаборта в полном одиночестве.

– Я так рада, что вы появились, – сказала она. – Я начинала впадать в уныние, как кастрированный кот, а после такого прекрасного обеда это неблагодарно; а ещё это очень странно, потому что девочкой я никогда не была против побыть одной, а в Новом Южном Уэльсе только и мечтала об уединении. Возможно, это из-за того, что мне действительно неприятно, когда меня кто-то не любит… Рид, Сара, Эмили – мы были так дружны, ума не приложу, чем я могла их обидеть.

– Общеизвестно, что юность непостоянна.

– Да, полагаю, что так. Но это неутешительно. Посмотрите, солнце скоро коснётся моря.

Когда последняя оранжевая полоска исчезла и остались только лучи, пронизывающие лимонно-жёлтую дымку, она продолжила:

– Наверное, жизнь капитана в море должна быть очень одинокой. Конечно, у капитана Обри всё иначе, потому что есть вы, но большинству из них приходится сидеть взаперти, не имея никого, с кем поговорить… Многие ли берут в море жён или любовниц?

– Что касается жён — то крайне редко, а уж для дальних плаваний это почти неслыханное дело, думается мне. Любовниц же обычно никто не одобряет, от Лордов Адмиралтейства до простых матросов. Они вредят репутации офицера и его авторитету.

– Действительно не одобряют? Но ведь ни матросы, ни флотские офицеры не славятся целомудрием.

– Только на суше. Но в море вступают в действие другие правила. Они не особенно логичны и непоследовательны, но их хорошо понимают и соблюдают.

– Правда? Правда?– Она заинтересованно наклонилась вперёд, но затем вздохнула и, встряхнув головой, произнесла:

– Впрочем, как вам известно, я слишком мало знаю о мужчинах в обычном смысле слова, в обычной повседневной жизни – то есть о том, каковы они днём, а не ночью.

Глава восьмая

Рассвет понедельника был свежим и ясным, он озарил вахту правого борта, которая продвигалась к корме, драя палубу мокрым песком, затем кусками песчаника, и после этого швабрами. Солнце уже поднялось, когда они приблизились к шпилю; на нём сидел Уэст, закатав штаны, чтобы не замочить их в надвигающемся потоке. Восход обычно служил поводом пообщаться и обменяться старинными остротами вроде «Ребята, это опять мы» и «Как вам работёнка, нравится?» Но сегодня было слышно только добросовестное скрипение песчаника, стук вёдер и отдельные негромкие замечания вроде: «Не забудь протереть под той старой решёткой, Джо». И это несмотря на яркость дня, лёгкий и плавный ход корабля, бодро поднимавшегося на волны зыби, и благоприятный восточный ветер, который рябил поверхность моря, неся с собой восхитительную прохладу.

В семь склянок дали сигнал поднять гамаки, и вахта левого борта взбежала на палубу в образцовом порядке – каждый тащил тугую, тщательно обвязанную скатку; старшина укладывал их в сетку номером вверх с такой преувеличенной аккуратностью, как будто ожидался адмиральский смотр. Но и среди этой вахты никто не радовался, ни когда они только вышли на солнечный свет, ни полчаса спустя, когда просвистали к завтраку.

Старые сюрпризовцы, то есть те, кто был с капитаном Обри в предыдущих плаваниях, естественно, столовались вместе, хотя это подразумевало присутствие Неуклюжего Дэвиса, что часто было неприятно, а иногда и опасно; они молча слушали его рассказ о том, как капитан появился на палубе чуть свет и пожелал доброго утра мистеру Уэсту таким ледяным тоном, что у того наверняка яйца отмёрзли.

– А ещё тоже, – сказал Уилсон, – он грозно пялился в ту сторону, откуда дует ветер, и ходил туда-обратно в ночной рубашке, как лев, ищущий, кого бы сожрать.

– Мне ничего не сделают, – заявил Плейс. — Я всего лишь делал то, что велел мой офицер. А он сказал: «Крепи, Плейс, лопни твои глаза». Ну я и закрепил, хотя знал, что мы так можем выйти из ветра. А затем другой кричит: «Трави, трави там на носу. Трави, Плейс, чтоб тебя разорвало». Ну я и потравил. Иначе это был бы мятеж. Я невинен как стадо ягнят.

Падин не без труда выговорил, что Господь едва ли создавал более прекрасное утро и более благоприятный ветер, такое должно бы смягчить даже сердце Гектора, а то и самого Понтия Пилата. Падина уважали за доброту к пациентам лазарета и за те страдания, что ему пришлось перенести в Ботани-Бэй; считалось также, что он набрался мудрости от доктора, так что некоторых его слова успокоили.

Но спокойствие это оказалось безосновательным и полностью исчезло незадолго до шести склянок предполуденной вахты, когда на квартердеке появились офицеры и мичманы в мундирах и треуголках, все при саблях или кортиках. Пуллингс распорядился установить решётку, а мистер Адамс взбежал по сходному трапу со Сводом законов военного времени в руках. Как только пробило шесть склянок, помощники боцмана просвистали «Всем присутствовать при наказании», и команда фрегата потянулась к корме беспорядочной толпой, отчего появилось некое ощущение коллективной вины.

– Всех женщин вниз, – скомандовал капитан Обри. Сара и Эмили исчезли, а Пуллингс, стоявший рядом, сообщил:

– Миссис Оукс уже у доктора, сэр.

– Хорошо. Продолжайте, капитан Пуллингс.

На «Сюрпризе» в его нынешнем статусе не было старшины корабельной полиции, поэтому Пуллингс сам вызывал нарушителей из толпы, и когда те выходили, оглашал их проступки капитану. Первым был Уэйтман.

– Дерзость и пренебрежение долгом, сэр, с вашего позволения.

– Тебе есть что сказать в своё оправдание? —спросил Джек.

– Невиновен, ваша честь, Богом клянусь.

– Кто-нибудь из офицеров хочет что-то сказать в его защиту?

Он немного подождал; ветер пел в такелаже, офицеры рассеянно смотрели по сторонам.

– Раздевайся, – приказал Джек, и Уэйтман медленно стянул с себя рубаху.

– Привязать его. – Помощники боцмана подняли руки наказуемого выше плеч, прикрутили его запястья к решётке и доложили:

– Привязан, сэр.

Адамс передал Свод. Джек обнажил голову, то же сделали офицеры и мичманы. Затем он зачитал:

– «Никто из служащих во флоте или принадлежащих к нему не должен спать во время своей вахты или нерадиво исполнять вменённые ему обязанности, или покидать свой пост под страхом смерти или иного подобного наказания, которого потребуют обстоятельства дела». Двенадцать ударов.

А затем старшему помощнику боцмана:

– Ваулз, исполняйте свой долг.

Ваулз вытащил «кошку» из красного суконного мешка, флегматично занял своё место и, когда корабль поднялся на волне, нанёс первый удар. «Господи!» – оглушительно заорал Уэйтман.

Миссис Оукс и Стивен подняли головы на крик.

– Там сейчас происходит экзекуция, – пояснил доктор. – Некоторые матросы вели себя неподобающе при подъёме якоря.

– Оукс мне так и сказал, – откликнулась она, слушая повторяющиеся вопли без явных эмоций. – Сколько ударов капитан обычно назначает?

– Не слышал, чтобы больше дюжины, да и даже столько крайне редко. На его кораблях порка — нечастое явление.

– Дюжину? Боже, вот бы удивились в Новом Южном Уэльсе. Там был один ужасный тип, судья, так он назначал удары только сотнями. Доктор Редферн терпеть его не мог.

– Знаю, дорогая. И я тоже. Глубоко вдохните, пожалуйста, и задержите дыхание. Очень хорошо. Достаточно, – произнёс он наконец. – Можете одеваться.

– Вы говорите это точно таким же тоном, как милейший доктор Редферн, – сказала Кларисса из-под складок своего синего ситцевого платья и, вынырнув из его горловины, продолжила: – Я была готова молиться на него, когда он сказал, что я не беременна и не…. не заразилась. Хотя могло случиться и то и другое. Меня очень часто насиловали.

– Мне жаль, очень-очень жаль, – сказал Стивен.

– Для некоторых девушек это могло быть убийственно, но для меня не имело особого значения, лишь бы не было последствий.