Кларисса Оукс (ЛП) - О'Брайан Патрик

Джек Обри и вправду редко применял телесные наказания на своих кораблях, но в этот раз его корабль был опозорен и унижен, поэтому он карал сурово — выпорол семерых и лишал грога направо и налево. Из всех подвергнутых порке никто кроме Уэйтмана не кричал, но никто не ушёл без отметин. Как только наказанного отвязывали, к нему подходил Падин с залитым слезами лицом и промакивал спину товарища губкой с уксусом, а Мартин протирал рубцы корпией и вручал рубаху — этот жест особенно ценили. Всё шло с привычной для военных кораблей педантичностью – обвинение, ответ, характеристика от начальства, смягчающие обстоятельства, решение капитана, зачитывание соответствующей статьи Свода законов, приговор, наказание; и, хотя последующие наказания не превышали шести ударов, весь процесс занял немало времени, которое Стивен и Кларисса в свою очередь провели в довольно безмятежной беседе о мужчинах в целом и их поведении в обычной жизни.

Последний подлежащий наказанию представлял собой необычный случай. Это был Джеймс Мейсон, помощник боцмана – хороший моряк, и офицер высказался в его защиту. Но проступок был очень серьёзным – прямое неповиновение – поэтому Джек велел привязать его к решётке.

– Ввиду того, что сказали офицеры, пусть будет всего полдюжины, – решил капитан. – Мистер Балкли, выполняйте свой долг.

Действительно, пороть своих помощников должен был сам боцман, но такое случалось крайне редко; мистера Балкли многие годы не вызывали для исполнения наказания, за это время он отвык, поэтому, забрав у Ваулза «кошку», он ненадолго замер, грустно и нерешительно перебирая пальцами её окровавленные хвосты. Ему нравился молодой Джеймс, они хорошо ладили, но вся команда внимательно смотрела, и нельзя было показать, что он пристрастен к помощнику. Конечно, нет: первый удар заставил Мейсона судорожно вздохнуть, несмотря на всю его каменную стойкость. Когда помощника освободили, он, пошатываясь, вытер лицо и с упрёком взглянул на боцмана, который явно был растерян, смущён и чувствовал себя неловко.

А в это время в каюте Стивена разговор окольными путями перешёл от обсуждения боли к тому, что чрезвычайно сложно определить эмоции, а также дать хоть какую-то количественную и качественную оценку их величины или силы.

– Возвращаясь к теме боли,– говорил Стивен. – Припоминаю, что, когда капитан Кук был в этих краях, он приказывал пороть островитян за воровство; по его словам, это было бесполезно: с таким же успехом он мог бы приказать выпороть грот-мачту. А ещё я наблюдал в Новом Южном Уэльсе аборигенов, не обращавших внимания на ожоги, удары и ужасные занозы, которые я бы не стерпел; и моряки на флоте обычно выдерживают дюжину ударов «кошкой» без звука. И тем не менее, даже принимая во внимание всё вместе — юношескую жизнестойкость, силу духа, самоуважение, приспособляемость и так далее – как вы после всего пережитого не изгнали из себя все добрые и нежные чувства и не стали озлобленной, мрачной и замкнутой?

– Ну, что касается нежности, то, вероятно, я никогда ею не была особо наделена: мне по большей части не нравились ни кошки, ни собаки, ни дети; были безразличны куклы и ручные кролики, а если меня задевали — то я давала яростный отпор; но я не была озлоблена тогда и не озлоблена сейчас. И я не мрачная и не замкнутая: я считаю себя довольно любезной, или стараюсь быть таковой с теми, кто добр ко мне или нуждается в доброте; и я знаю, что люблю всем нравиться – люблю хорошие компании и веселье.

Sic erimus cuncti postquam nos auferet

Orcus ergo vivamus dum licet esse, bene [23].

А ещё я знаю, что я не чудовище, неспособное к привязанности, – произнесла она, положив руку на колено Стивена и слегка покраснев под загаром. – Только я не усматриваю в ней связи со всякими заигрываниями, томлением, вздохами – как это назвать, не переходя на грубость? – ни с чем плотским. Для меня это два разных полюса.

– Уверен, так и есть. Sic erimus cuncti… Так вот откуда мистер Оукс взял вчерашнее двустишие? А я-то гадал.

– Да, немного вольный перевод, я это сочинила, пока надевала платье. Но меня поразило, что он запомнил.

Единственными пациентами Стивена в этот день были мясник и помощник боцмана — они оба, в особенности Мейсон, нуждались в перевязке. Мартин использовал простые пучки корпии, у него было мало опыта в лечении подобных ран, потому что на «Сюрпризе» обычаи были очень мягкими. Требовалась более опытная рука, чтобы сделать повязку вокруг пояса, которая хоть в какой-то степени облегчила бы им передвижение.

А ещё обладателю опытной руки было очевидно, что скоро в лазарете прибавится народу. И причиной тому было не только то, что Джек подтягивал корабль во всех смыслах, но и то, что, извиняясь за отсутствие на обеде – он-де «дополнительно перекусит вечером, а поскольку ветер стихает, то весьма вероятно, что за музыкой получится отведать свежей рыбы» – капитан Обри между делом упомянул какой-то летучий отряд. Стивен не совсем понял, что под этим подразумевается, но, руководствуясь аксиомой, что всё поднимающееся вверх потом неизбежно должно упасть, предвидел богатый урожай переломов конечностей, ребер и даже черепов.

Он размышлял об этом, обедая в кают-компании, где было довольно тихо, а злоба сменилась беспокойством и даже в какой-то степени дружелюбием. Мартин ел с волчьим аппетитом и дважды просил Пуллингса «отрезать ещё немного этой превосходной жареной свинины», а когда у него наконец забрали тарелку перед подачей пудинга, сообщил Стивену, что видел удивительно много олушей вдалеке на севере, и что старина Маколей, который хорошо знает эти моря, подтвердил его предположение о наличии там значительных косяков рыбы. Можно отправиться порыбачить, если вечером заштилеет.

– Вы-то, медикусы, сможете порыбачить, – сказал Пуллингс. – А вот нас вряд ли ждёт что-то помимо учений до ближайшего Рождества.

Он оказался прав, как никогда. «Сюприз» ещё отнюдь не вышел из области переменных ветров, и во время послеполуденной вахты ветер, который какое-то время дул попеременно с разных направлений, почти полностью стих; но до того он успел донести корабль на расстояние около мили от того места, где охотились олуши, а ялик Стивена уже давно был спущен на воду.

Стивен и Мартин старательно гребли от корабля; удочки, сачки, сита для планктона, банки, сосуды и корзины загромождали лодку и мешали их неумелой работе вёслами, ещё более замедляя продвижение, и им становилось всё жарче во влажном неподвижном воздухе. Стивен, которого мало смущали вопросы наготы и который не боялся обгореть, поскольку нередко представал под солнцем всей кожей, разделся; Мартин, гораздо более стыдливый, только расстегнул рубашку и закатал штаны, и потому страдал.

Но их муки стоили того. Место лова имело явную границу, и как только они её пересекли и оказались среди олушей, то обнаружили, что оно имеет по меньшей мере два уровня – на одном суетились кальмары, преследовавшие пелагических крабов и свободно плавающих личинок различных форм морской жизни, которых невозможно было распознать, хотя там определённо наличествовали жемчужницы; а на два-три фатома ниже, особенно под тенью лодки, были ясно видны скопления рыб, формой тела напоминающих макрель — они двигались вдоль и поперёк, сверкая чешуёй при поворотах, и питались мальками, которых там было такое великое множество, что они образовали шарообразное облако в прозрачной зелёной воде. Олуши охотились и на тех, и на других: или проскальзывали над поверхностью, чтобы подхватить кальмара чуть ниже уровня воды, или резко ныряли с высоты подобно множеству мортирных бомб, чтобы достичь глубины, где плавала рыба. На людей птицы не обращали ни малейшего внимания и иногда ныряли так близко к лодке, что обдавали сидящих в ней брызгами; через какое-то время и люди, определив птиц (два вида, оба не особо редкие), тоже перестали их замечать. Они начерпали сачками кальмаров и выяснили, что те принадлежат к по меньшей мере одиннадцати разным видам, два из которых не смогли назвать; отцедили через сито огромное количество пищи кальмаров, поместив её в надёжно закрывающиеся банки; рыбы тоже наловили – отличные экземпляры, каждый весом в пару фунтов – используя в качестве наживки кусочки свиной шкуры, вырезанные в форме малька.