Кларисса Оукс (ЛП) - О'Брайан Патрик

Но всё это время Джек оставлял свою суровость на квартердеке; оказавшись в каюте, он был дружелюбен, как всегда. Он с таким же искренним удовольствием играл со Стивеном дуэтом, и только глубокие морщины на обветренном лице выдавали степень его напряжения.

– Боже, Стивен, – сказал он по окончании дня особенно изнурительных учений. – Не передать словами, каким убежищем служит для меня эта каюта, и как я рад, что у меня есть ты, чтобы поговорить и помузицировать. У большинства капитанов время от времени случаются неприятности с командой – иногда это даже переходит в постоянную вялотекущую негласную войну – и если они не приятельствуют с первыми лейтенантами, а некоторые так делают, им приходится пережёвывать всё это в одиночестве. Неудивительно, что многие из них ведут себя странно или жестоко, или мрачно сходят с ума на этой почве.

Но даже когда они достигли области постоянных северо-восточных пассатов, манеры капитана на палубе не смягчились; он тепло общался с Пуллингсом, Оуксом и Ридом, был всегда учтив с Мартином и подчёркнуто вежлив с Клариссой, когда встречал её; но с остальными офицерами и матросами оставался суров, безразличен, холоден и требователен. Постоянный труд днём и ночью тоже никому не позволял расслабиться, потому что ветра оказались более северными и значительно менее устойчивыми, чем хотелось бы, и требовалоcь точнее управлять рулём, постоянно уделять внимание брасам и булиням, а также часто переставлять кливера и стаксели, чтобы «Сюрприз» мог держаться на курсе и при этом проходить положенные две сотни морских миль в сутки. Всё то время, когда Джек не спал, он проводил на палубе с Пуллингсом, и по его желанию Уэст, Дэвидж и Оукс в основном находились на мачтах, наблюдая за точным исполнением его приказов или даже предвосхищая их. Они устали, осунулись и до смерти боялись, что их застанут спящими на вахте; обеды в кают-компании проходили в молчании не столько из-за враждебности, сколько из-за крайней усталости. Никто из них прежде не сталкивался с тем, чтобы столь суровые порядки на корабле сохранялись так долго.

«Моя дорогая», – писал Стивен. – «Мы находимся в царстве пассатов и летим вперёд на головокружительной скорости; однако идти против ветра (не прямо против, а настолько, насколько это позволяет прямое парусное вооружение) это совсем не то, что идти по ветру, это не те золотые деньки, когда мы неслись к Святой Елене, и можно было сидеть под навесом, любуясь морем или читая книгу, а морякам даже не надо было прикасаться к потравленным шкотам. Сейчас мы идём с опасным креном, так что не только брызги, но и сплошной поток воды захлёстывает палубу с непривычной яростью. Джек спускается насквозь промокшим; а делает он это нечасто, потому что такой ход судна требует его присутствия на палубе. Было бы намного, воистину намного проще, если бы он убрал часть парусов и держал на румб менее круто к ветру; впрочем, он хочет как можно быстрее достичь Моаху, но в то же время, и это даже важнее, хочет уладить нынешние неприятности, постоянно напоминая матросам об их обязанностях, что и делает гораздо более властно, чем раньше — я и не предполагал, что он может таким быть.

Не знаю, насколько он преуспеет. Он видит причину бед во враждебности между офицерами, увлечёнными миссис Оукс, и в том, что этих офицеров поддерживают их подчинённые, так что на корабле образовалось несколько враждующих кланов. Но дело осложняется обстоятельствами, о которых он не знает, и сейчас, когда времени у меня более чем достаточно, и каюта полностью в моём распоряжении, я постараюсь по возможности связно изложить их. Можно выделить по меньшей мере полдюжины партий, если их можно так назвать: одни (и их большинство) осуждают Клариссу за то, что она спала со всеми офицерами, помимо мужа; другие – за то, что она спала со всеми офицерами, кроме их командира; третьи безоговорочно поддерживают Оукса (они по большей части принадлежат к его отряду); четвёртые осуждают Оукса за то, что он избил жену; есть ещё те, кто поддерживает своего офицера, как бы ни сложились его отношения с Клариссой; и те, кто по-прежнему относится к Клариссе с любовью и уважением – например, парусный мастер недавно сшил для неё непромокаемый плащ, в котором она сейчас сидит у гакаборта. Хотя правильней было бы открыть всё Джеку, сомневаюсь, что это принесёт пользу; вряд ли я смогу донести до него, что Кларисса воспринимает соитие как ничего не значащий пустяк. Наш обычный приветственный поцелуй у японцев считается постыдным: по словам Пинту [25], у них подобное допускается только в темноте или по крайней мере наедине, как у нас любовные ласки. Для неё же в силу особенностей воспитания и поцелуй, и совокупление в равной степени неважны, более того, она не получает от них ни малейшего удовольствия.

В силу сказанного выше и по многим другим мотивам, среди которых определённо свою роль сыграли доброта и даже сострадание, равно как и общее желание нравиться, она разделила ложе с несколькими мужчинами, но сделала это совершенно невинно: «Если к вам подойдёт некрасивый и жалкий парень, например, с занозой в ноге и попросит её вытащить, наверняка вы согласитесь, даже если это будет для вас скорее неприятно, нежели наоборот». К её удивлению, оказалось, что те, кому она сделала одолжение, вместо простого расположения к ней начинают испытывать или любовь или ненависть в разной степени, а многие её осуждают, хотя их это никак не касается.

В разное время я пытался разъяснить ей причины страстного мужского стремления к исключительному обладанию – это норма, согласно которой множество мужчин считает распущенность едва ли не похвальной для себя, но отвратительной для женщин — отсутствие последовательности и даже просто честности мышления в сочетании с непоколебимой уверенностью — отсюда необоснованные, но очень сильные и болезненные эмоции, порождаемые ревностью (совершенно не знакомым Клариссе чувством) – и великая сила соперничества. Я говорил ей, и очень настойчиво, что всё происходящее на корабле сразу становится всем известно. Каждый раз я объяснял достаточно подробно, потому что действительно беспокоюсь за неё, она внимательно слушала и, думаю, поверила. Во всяком случае, она вознамерилась отказаться от прелюбодейства; хотя не знаю, получится ли у неё. Она раздула пожар, который не так просто будет погасить; и хотя сейчас Джек держит команду постоянно занятой, так что сотрапезники из кают-компании, спускаясь туда, еле передвигают ноги, подобные страсти в столь ограниченном пространстве могут вспыхнуть снова с необычайной силой.»

Он сидел, погружённый в свои мысли, когда вошёл Киллик и вопросил, как много раз до этого:

– Что это вы, сэр, в темноте сидите?

Он принёс свет — фонарь на кардановом подвесе – и Стивен вернулся к своим размышлениям, держа перо на весу.

– Строчите, строчите, строчите [26], доктор Мэтьюрин, – послышался голос Джека.

– Похоже, ты совсем не промок, – заметил Стивен.

– Ничуть, – сказал Джек. – Откровенно говоря, я совершенно сухой; и если ты высунешь нос за комингс и посмотришь на флюгарку, то поймешь почему. Ветер повернул на целый румб, и теперь уносит брызги. В любом случае море успокоилось. Что скажешь насчёт чашки кофе и тостов из плодов хлебного дерева?

– Скажу «да».

– Киллик! Эй, Киллик!

– Сэр? – отозвался Киллик; он всё ещё был неестественно кротким, но знакомые ворчливые нотки уже слышались. И действительно, его самоуверенность уже настолько восстановилась, что он принёс лишь одну тарелку со скудной порцией нарезанных сухих плодов хлебного дерева, поскольку весьма любил их сам.

Явился кофе, и когда половина его была выпита, Джек спросил:

– Помнишь, я говорил о летучем отряде?

– Отлично помню, я ещё подумал тогда, как и куда они собираются летать.

Джек взял со стола лист и сказал:

– Это карта Моаху от Уэйнрайта, и я ему чрезвычайно признателен за обозначения глубин на рифах возле Пабэя вот тут на севере и в фарватере его гавани; и то же самое для Иаху на юге. Штриховка на перешейке песочных часов – а для песочных часов он чертовски широк, я бы сказал – обозначает горы, разделяющие две доли – владения Калахуа в верхней половине и королевы Пуолани в нижней. Мой план состоит в том, чтобы идти прямо в Пабэй; желательно оказаться там вечером, но это зависит от течений и погоды, войти в гавань, притворившись китобойным судном, насколько получится, подойти вплотную к «Франклину» и не мешкая разобраться с ним, как мы это проделали с «Дианой» в Сен-Мартене. Но возможно, что время и прилив нам не помогут; возможно, они установили батареи из пушек «Трулав» по обе стороны пролива. Так что мне придётся встать на некотором расстоянии от берега и разобраться сначала с ними. Поэтому я думаю, что, если всё пойдёт не так гладко, как в Сен-Мартене, нам надо будет высадить группу людей здесь – он указал на точку в полумиле к югу от гавани — для отвлечения внимания, чтобы они напали с тыла, пока мы атакуем с фронта. Это и есть мой летучий отряд, и я прошу тебя как врача помочь мне выбрать самых боевитых, толковых и, конечно, здоровых, из тех двадцати или тридцати, что мы можем себе позволить. Мне не нужны матросы с сифилисом – знаю, у тебя после Аннамуки обычный урожай – или с грыжей, неважно насколько они храбры, и стариков тоже не надо, тех, кто старше тридцати пяти. Они должны быть чрезвычайно проворными. Просмотри пожалуйста список, который набросали мы с Томом, и скажи, есть ли у тебя возражения против кого-либо по медицинской части.