Кларисса Оукс (ЛП) - О'Брайан Патрик

– Тем лучше. И всё же я был бы благодарен за дополнительную вентиляционную трубу. В таком тяжёлом воздухе мои пациенты становятся раздражительными, вплоть до ссор.

– Позаботьтесь об этом, капитан Пуллингс, – распорядился Джек. – А если кто-то рискнёт затеять ссору, внесите его в список нарушителей дисциплины.

– Сэр, – сказал Стивен, – вот те, о ком я говорил – Филипс, который хорошо знает остров Норфолк, и Оуэн, который провёл несколько месяцев среди обитателей острова Пасхи.

– А, да. Ну, Филипс, как твои дела?

– Неважно, сэр, простите, сэр, – выдавил Филипс слабым, срывающимся голосом.

– А у тебя, Оуэн?

– Я не жалуюсь, сэр, но такая жуткая жгучая боль...

– Так какого чёрта ты, идиот, не держался от борделей подальше? Не мальчик ведь! Подумать только – дешёвые публичные дома в Сиднейской бухте, да хуже тамошнего сифилиса в мире нет. Конечно, у тебя припекает. И у вас вечно только одно на уме, в каждом чёртовом порту... Если бы у вас из жалованья вычитали оплату лечения венерических болезней, как это делают на флоте, при расчёте вы не получили бы ни пенни, ни чёртова медного фартинга. – Капитан Обри, всё ещё тяжело дыша, опросил остальных пациентов об их самочувствии, и они, как оказалось, все шли на поправку и поблагодарили его за это. Джек вновь обратился к Филипсу:

– Значит, ты был на «Сириусе», когда его выбросило на берег? Там что, возле острова грунт якоря не держит?

– Нет, сэр, – ответил Филипс, который теперь заговорил вполне по-христиански. – Это было ужасно: повсюду у берега коралловые рифы.

– На острове Пасхи ещё хуже, сэр, там рифы есть и в отдалении от берега, где лот не достаёт, и прибой очень сильный, – произнёс Оуэн, впрочем вполголоса.

– Мы не смогли высадиться на юге острова, так что пошли кругом него к северо-востоку; там легли в дрейф при лёгком бризе с берега, и все матросы ловили груперов, как вдруг с брига «Сапплай», что лежал в дрейфе мористее, крикнули капитану Ханту, что нас несёт на рифы. Так оно и было. Скомандовали «всем ставить паруса», и мы их поставили; но затем нас подхватило течение — оно на этой стороне острова идёт с севера, сэр — и начало прижимать к берегу. Поэтому, ну и ещё из-за качки мы не смогли с этим справиться, даже при ветре с раковины. Мы бросили оба становых якоря, но их канаты тут же перерезало кораллами; затем шварт и запасной становой – и потеряли их тоже, в одну склянку после полудня налетели на риф, нас протащило дальше через него, и мы лишились мачт. Капитан распорядился открыть кормовой люк и продырявить все бочки со спиртным…

Филипс произнёс всё это на одном дыхании, а когда наконец сделал паузу, чтобы вдохнуть, Оуэн начал: «Сэр, а на острове Пасхи..»

– Доктор, – перебил его Джек. – Я попрошу мистера Адамса пообщаться отдельно с каждым их этих людей и записать их рассказы. А сейчас я собираюсь выяснить, помогла ли ваша идея с промыванием трюма избавиться от крыс и запаха. Колман, свет сюда.

Падин так спешил, что уронил фонарь, зажёг его снова и опять уронил, после чего капитан Обри, обозвав его в сердцах и с несвойственной ему резкостью криворуким мудочёсом, ушёл, оставив после себя неодобрительное молчание и некоторое замешательство.

Стивен ни с кем не обсуждал капитана и, очевидно, не мог поделиться проблемами своего друга Джека в кают-компании, но в то же время легко мог обсуждать своего пациента Обри с Мартином, человеком благоразумным и чрезвычайно начитанным. Он перешёл на латынь:

– Редко, даже, наверное, никогда я не наблюдал такую высокую степень радражительности в течение столь долгого времени, как будто досада накапливалась в человеке. Очевидно, что мои клизмы и желчегонное не помогли; подобная непрерывная и растущая озлобленность вызывает у меня опасение, что это не просто застой в печёночных протоках, но какое-то заболевание, приобретённое в Новом Южном Уэльсе.

В медицинских вопросах Мартин не считал нужным придерживаться каких-то моральных ограничений, поэтому спросил:

– Под заболеванием вы подразумеваете то, что весьма распространено среди моряков любого ранга?

– Не в данном случае. Я задал ему прямой вопрос: не замешана ли тут сделка с Венерой? «Нет» – и меня удивила яростность его ответа. «Совершенно определённо нет». Он добавил какой-то комментарий, но я не разобрал. Тут что-то странное; настолько, что я с беспокойством вспоминаю обзор милейшего доктора Редферна о различных формах гепатита, которые он наблюдал в колониях, иногда связанных с гидатидными кистами… Он мне показывал такую на человеке, который употреблял исключительно ром и мясо кенгуру, и у него была уникальная степень цирроза. Но применительно к нашим целям хуже всего выглядела его больничная карта, которая содержала неимоверно длинное описание страданий от дисфункции печени, меланхолии, депрессии, иногда достигавшей полного отчаяния, чрезвычайной раздражительности. И всё это не было вызвано каким-то известным возбудителем болезни, хотя аутопсия показала, что квадратная доля печени была испещрена жёлтыми узлами размером с горошину. Редферн назвал это «печенью Ботани-Бэй», и я опасаюсь, что наш пациент подхватил это или какое-то другое заболевание из Новой Голландии. Определённо у него наблюдается раздражительность и нечто большее, чем просто томление духа.

– Печально наблюдать, как болезнь меняет человека, даже состоявшуюся личность, – заметил Мартин. – А наши лекарства иногда не лучше. Они будто сужают рамки свободы воли.

– Доктор может утверждать, что ему заблагорассудится, Том, – говорил капитан Обри. – Но я думаю, что на «Сюрпризе» пахнет так же хорошо, как на «Мускате», если не лучше.

Они шли по переходному мостику, который был устроен на «Сюрпризе» между кормовой платформой и канатным ящиком, где вместе с кабельтовами и перлинями хранились свёрнутые якорные канаты. Их обычно поднимали на борт промокшими, зачастую воняющими и покрытыми илом, так они и лежали в ящике, и всё это капало с них сквозь щели между досками в трюм. Но теперь, после стоянки в Сиднейской бухте, где «Сюрприз» швартовался или к причалу, или к сваям, канаты были сухими и тёплыми; Джек помнил, как в юности нежился в кольцах канатов и досыпал после утренней вахты, сбежав от шума мичманской берлоги.

– Пахнет отлично, сэр, – отозвался Пулингс. – Но грызунов по-прежнему хватает, несмотря на воду в трюме. Я видел не меньше десятка с тех пор, как мы вышли из лазарета.

Он проворно пнул одну особенно наглую серую крысу-путешественницу, которая забралась на борт в Сиднее, и отправил её в полёт через ближайшую бухту каната прямо на решётчатую перегородку. Из-за канатов с пронзительным визгом выскочила какая-то фигура, отбрасывая крысу.

– Какого чёрта ты здесь делаешь, парень? – заорал Джек. – Не слышал сигнал сбора? Ты, чёрт побери, кто такой?! – Затем он немного ослабил свою железную хватку и, отступив назад, спросил:

– Что это такое, мистер Пуллингс?

Пуллингс поднял фонарь и ничего не выражающим голосом произнёс:

– Кажется, это молодая женщина, сэр.

– В мичманской-то форме? – Джек взял фонарь, который как будто увеличил его в размерах, и внимательно изучал незнакомку какое-то время: Пуллингс был определённо прав.

– И кто привёл тебя сюда? – спросил Обри c холодной неприязнью.

– Я сама, сэр, – ответила девушка дрожащим голосом.

Это была полная чушь. Её слова можно было опровергнуть в два счёта, но он не хотел заставлять её лгать и изворачиваться до тех пор, пока она не загонит себя в угол и не будет вынуждена назвать имя — это было слишком очевидно, и совесть не позволяла ему так поступить.

– Идём дальше, мистер Пуллингс, – сказал Джек.

– Мы что, оставим её здесь?

– Разве вы меня не слышали, сэр? Берите фонарь.

Молча они осмотрели парусную кладовую, кладовые боцмана, оружейника, плотника и конопатчика, и затем вернулись наружу, где все снова обнажили головы, но изменились в лице при виде того, как бледен и грозен был капитан.