Кларисса Оукс (ЛП) - О'Брайан Патрик

– Она говорит, что эта накидка принадлежала одному из её дядей, который стал богом, – перевёл Тапиа.

– Такая накидка сделала бы честь любому богу, – отозвался Джек. – Что уж говорить о простом смертном.

– Это подарок, — шепнул Тапиа.

Джек повернулся и поклонился, выражая крайнюю благодарность; Пуолани скромно опустила глаза, что обычно не было ей свойственно, и провела его к месту рядом с собой на скамье, или, лучше сказать, на чём-то вроде софы с жёсткими подушками. По другую сторону от неё сидел Пуллингс в жёлтых перьях, а Стивен, в чёрно-синих, слева от Джека.

– Ты голоден? – спросил его Джек вполголоса. – Я так просто умираю. Внезапно это понял. – Затем, заметив, как Тапиа за его спиной что-то шепчет некоему вождю, почти целиком украшенному татуировками, обратился к нему:

– Тапиа, пожалуйста, спроси вождя, можно ли отправить Бондена на корабль в каноэ, надо сообщить мистеру Оуксу, что всё в порядке, и что шлюпки вернутся завтра утром. Я переночую на берегу.

Дед Пуолани когда-то обзавёлся тремя медными камбузными котлами. Доставали их редко, потому что полинезийцы в основном готовили на раскалённых камнях в земляной печи, а готовое блюдо заворачивали в листья; но теперь эти котлы, принесённые несколькими сильными мужчинами, сверкали подобно красному золоту на очагах перед домом Пуолани. Повеяло необыкновенно аппетитным запахом, так что Джек мучительно сглотнул; чтобы как-то отвлечься, он потребовал от Тапиа передать королеве, что он безмерно восхищён устройством празднества – справа, за пределами дома, в порядке старшинства сидела вахта правого борта, а слева – левого, у всех на шеях красовались гирлянды из цветов, а позади матросов, замыкая круг, плотно сидели островитяне; и на каждой из сторон слуги готовили угощение.

Вместе с котлами на Моаху попали и семь фарфоровых плошек, которые сейчас стояли на маленьких подушечках перед королевой, Джеком, Стивеном, Пуллингсом, Уэстом, Адамсом и каким-то старым вождём, рядом с ложками и деревянными блюдами с растёртым таро. Трижды громко продудели раковины. Слуги, стоявшие у котлов, вопросительно посмотрели на королеву. «В левом черепаха, посредине рыба, справа мясо», – шёпотом пояснил Тапиа. Королева с улыбкой посмотрела на Джека, и он, улыбнувшись в ответ, произнёс:

– О, мне пожалуйста мясо, мэм.

Плошки по очереди наполнили; королева предпочла начать с рыбы, тогда как почти все офицеры «Сюрприза» выбрали мясо. Но оно оказалось чересчур горячим, и пока они, истекая слюной, ковырялись в таро, Стивен безошибочно распознал в своей плошке кусок человеческой ушной раковины и сказал Тапиа:

– Пожалуйста, передай королеве, что человеческая плоть для нас табу.

– Но это же Калахуа и французский вождь, – возразил Тапиа.

– Всё равно, – ответил Стивен и, склонившись за спину Пуолани, добавил уже громче:

– Капитан Пуллингс, мистер Уэст, это запретное мясо.

Когда это сообщили Пуолани, она весело рассмеялась и обменялась плошками с Джеком, заверив его, что матросы вне опасности, потому что их кормят свининой, которая, в свою очередь, табу для неё самой – так много табу, посетовала она, продолжая улыбаться.

И в самом деле, в ткань жизни островитян было вплетено столько разнообразных табу, личных, племенных и общенародных, что это маленькое недоразумение прошло практически незамеченным и ничуть не смутило Пуолани; пиршество продолжилось, и к большинству моряков вскоре вернулся аппетит. Вслед за рыбой и черепашьим мясом – лучшим в Южных морях – подали птицу, приготовленную традиционным полинезийским способом, собак, яйца и откормленных поросят; всё это вместе с огромным количеством кавы, более крепкой, чем обычно.

Еда была обильной, и её поглощение заняло очень много времени; пир сопровождался пением, игрой на флейтах, разноголосых барабанах и на чём-то среднем между арфой и лирой; и ещё до того, как доели фрукты, начались танцы.

Они напоминали те пляски с идеально совпадающими движениями, которые сюрпризовцы видели далеко на юге, на Аннамуке, и им поаплодировали; но гораздо усерднее хлопали группе молодых женщин, которые с огромным умением, изяществом и задором исполнили куда более фривольную хýлу.

– Рад, что здесь нет Мартина, – прошептал Стивен Джеку на ухо. – Он бы не одобрил эти непристойные позы и нескромные взгляды.

– Возможно, – ответил Джек. – Но лично я не вижу в них ничего предосудительного.

Уэст придерживался того же мнения. Его чувстваподверглись небывало серьёзному испытанию, когда он обнаружил в своей плошке безымянный палец француза, но теперь он уже полностью пришёл в себя и, наклонившись вперёд, пожирал глазами вторую девушку слева.

Джек ничуть не возражал против этого; но его всё больше клонило в сон, так что он уже некоторое время остерегался закрывать глаза из боязни задремать или даже более того — провалиться в глубокое-глубокое забытьё. Он подавил зевок и с тоской взглянул на чашу, где не осталось бодрящей кавы – виночерпий тоже был всецело увлечён движениями второй девушки слева. Пуолани заметила его взгляд, протянула руку и наполнила чашу до краёв, произнеся извиняющимся тоном какие-то ласковые и утешительные слова.

Снова раздалось трубное завывание раковин. Девушки убежали, сопровождаемые громом аплодисментов, свистом и ободрительным криками со стороны команды фрегата, и Джек к своему удивлению обнаружил, что солнце уже почти село. Наконец наступила тишина; на площадь перед королевой вышла фигура восьми футов росту — человек, целиком накрытый чем-то вроде высокой перевёрнутой корзины. Его сопровождали два музыканта, один с большим басовым барабаном, другой с маленьким и звонким, и когда они отбили три такта, мужчина запел неожиданно сильным высоким фальцетом; его голос опускался и поднимался, следуя ритму, очевидно, понятному многим из слушателей, потому что они раскачивались и кивали головами, но ни Джек, ни Стивен не могли его выявить. Тапиа прошептал:

– Он рассказывает историю семьи королевы поколение за поколением.

Снова и снова Джек пытался уловить ритмический рисунок, но каждый раз в решающий момент его внимание куда-то отвлекалось, и всё приходилось начинать сначала; он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться только на пении, и это стало роковой ошибкой.

Очнувшись, он к своему крайнему смущению обнаружил, что все за столом смотрят на него и улыбаются. Человек-корзина уже ушёл, а угли костров горели красным в сгустившихся сумерках.

Двое крепких мужчин аккуратно подняли его на ноги и сопроводили к выходу. На пороге он обернулся, как во сне, и отвесил поклон. Пуолани ответила ему самым добросердечным взглядом; затем он погрузился в тёплую темноту и чувствовал чьи-то уверенные руки; они забрали накидку из перьев, а когда Джек освободился от одежды, погрузили его в чудесный уют длинного, ровного, мягкого ложа в доме, выстроенном специально для него.

Нечасто он так сильно уставал, и нечасто засыпал настолько глубоко; но проснулся бодрым и свежим, никакого головокружения и мути в глазах; чутьё моряка подсказывало, что близится конец средней вахты, и скоро сменится прилив; он осознал, что в комнате кто-то есть, и едва сел в постели, как сильная рука, тёплая и душистая, толкнула его обратно. Не то чтобы Джек был сильно удивлён – вероятно, его полусонный разум успел уловить аромат – ни тем более раздосадован: его сердце бешено заколотилось, и он подвинулся, давая место.

Сквозь дверной проём уже брезжил рассвет, когда послышался взволнованный шёпот Тома Пуллингса:

– Сэр, сэр, прошу прощения. «Франклин» увидели в море. Сэр, сэр…

– Заткнись, Том, – пробормотал он, натягивая одежду. Женщина ещё спала, лёжа навзничь, с запрокинутой головой и приоткрытым ртом, безупречно прекрасная. Джек проскользнул к выходу, и они поспешили вниз. В деревне все спали, за исключением нескольких рыбаков; Оукс прислал шлюпки, и по каткам спускали уже вторую карронаду.

– Вахта мистера Оукса, сэр, – доложил Бонден. – «Франклин» заметили на западе, как только день занялся; он постоял вроде как в сомнениях, всё ли в порядке, потом отдал нижние паруса и направился на юго-запад. Он может появиться из-за мыса в любую минуту, сэр. А ещё, сэр, был слышен барабан.