Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

Они встретили нас дерзкими речами и насмешками. «Молчать, собаки, — отвечал я, — ибо мы европейцы! Промолвите еще слово, и вам придется плохо!» Внезапно воцарилась желаемая тишина. Каждый спешил выразить нам свое почтение. Не прошло и четверти часа, как явился дервиш-ара, кавас нашего консульства, и потребовал нашего освобождения. Это было тотчас исполнено. Турецкий чиновник стоял в большом смущении.

«Эффенди, — спросил его дервиш-ара, — что сделали тебе эти господа? Знай, что у них есть фирман от Его Светлости! Берегись, эффенди, это дело тебе даром не пройдет». Я же закричал ему, уходя: «Эффенди, завтра ты будешь иметь честь поговорить со мной; завтра узнаешь ты свою низость». Эффенди ничего не отвечал.

На следующее утро я рассказал об этом происшествии канцлеру нашего генерального консульства, доктору Бэкку, и просил кончить это дело как можно скорее. Канцлер уверил меня, что я получу полное удовлетворение, и уполномочил тут же друга моего Рейца, тогдашнего секретаря консульства, и одного драгомана вести дело против турецкого чиновника. Мы отправились к сабет-бею (директору полиции). Он принял нас очень дружелюбно, велел подать кофе и трубок и обошелся весьма любезно как со своим другом Рейцем, так и со мной. Доктор Рейц принес жалобу на эффенди. Это очень взволновало старика, и он тотчас велел позвать обжалованного.

«Как смел ты притеснять европейцев и смешивать их еще с обыкновенными преступниками?» — «Ваше благородие, — отвечал тот, — я на то не давал приказания». — «Эффенди лжет, — возразил я, — здесь налицо кавасы, которые силой втолкнули нас в тюрьму да еще угрожали нам своими палками». — «Правда это?» — спросил бей кавасов. «Так точно, ваше благородие, эффенди сам приказал нам это».

Это привело бея в настоящее бешенство. «Негодяй! — закричал он на эффенди. — Ты смеешь еще лгать, лгать мне! Да кто ты передо мною? Пес, которого отец, которого деды были псами, который рожден собакой. Ступай и считай себя приговоренным на четыре дня на хлеб и на воду!»

Тогда он обратился ко мне: «Доволен ли ты этим!» — «Нет, ваше степенство, ему следует восемь дней за то, что он так обидел меня, мой народ и моего консула». Рейц подтвердил мои слова. «Слышишь ли, эффенди, господа хотят наложить на тебя восьмидневное наказание, и, клянусь своей бородой, головой отца своего, Аллахом и его Пророком, они правы. Пусть будет так, как они желают. Теперь ступай и вперед не допускай до моих ушей подобных жалоб».

Со страхом слушали кавасы слова бея. Теперь дошло дело и до них. «Что скажешь ты против этих людей?» — спросил он меня. «А то, что они меня и моего спутника, прусского подданного, обидели словом и делом». — «Получат и они свое наказание, — вскричал бей. — Кавасы, плетей!» Известный нам снаряд появился, и каждый из виновных получил считанных 1000 ударов по пятам. Мы помнили урок, данный нам адфэским бимбаши, и молчали даже тогда, когда наказуемые взывали о пощаде и к нашему заступничеству. Сабет казался нам особенно рассерженным, потому что приказал бить крепче.

Когда виновные кавасы были наказаны, бей спросил нас, довольны ли мы данным удовлетворением. Мы отвечали утвердительно и поблагодарили его. Тогда попросил он нас передать это в прусское консульство, чтобы оно с своей стороны не приносило новых жалоб на то же дело. Он распростился с нами очень любезно. Эффенди, как я слышал потом, обращался с европейцами с гораздо большей осмотрительностью; ему дан был хороший урок. Я, впрочем, на него не сердился, так как его поступок дал мне возможность поближе ознакомиться с местной тюрьмой.

3 сентября. Вчера прибыл сюда экипаж прусского ^[30] трехмачтового судна «Свидание» («Wiedersehen»), которое оставило здешнюю гавань месяц тому назад и потерпело крушение в открытом море. Экипаж спасся на больших корабельных шлюпках и благополучно добрался до берега. Здесь напали на них разбойники бедуины, которые дотла ограбили их и угрожали им смертью. Ни один из немецких матросов не знал ни слова по-арабски. Положение их было ужасно. Наконец капитану удалось объяснить бедуинам о желании добраться до Александрии. Приведены были нужные для этого верблюды, и караван был в пути 17 дней. Сначала бедуины обращались с нашими людьми с истинной свирепостью. Им давали едва разваренной пшеничной каши или черствого хлеба из дурры, прибавляя к этому немножко солоноватой воды. Чем ближе подходил, однако, караван к городу Александрии, тем дружелюбнее стали обращаться бедуины с потерпевшими кораблекрушение, потому что они справедливо боялись заслуженного наказания со стороны турок.

Трудно описать жалкое состояние, в котором караван добрался до Александрии. Несмотря на огромную плату за верблюдов, на которую должен был согласиться капитан, не на каждого матроса приходилось по животному, и люди должны были идти попеременно пешком. Ноги их были сожжены жгучим песком пустыни, на всем теле были раны от палившего их солнца. Особенно страдали они от голода и жажды. Они воротились совершенно обессиленные, больные и без гроша в кармане.

Прусское консульство распорядилось сначала о предоставлении им квартир, кушанья и питья, а затем пригласило и доктора. После этого принялось за расследование происшествия. Консул хотел настоять, чтобы каждый из бедуинов был наказан 500 ударами по пятам и добился бы этого, если бы на то согласился капитан корабля. Тот отвечал на все следующими словами: «Если другой корабль потерпит крушение на том же самом месте, то бедуины, без сомнения, перебьют весь экипаж, а потому я прошу, чтоб ни один из этих людей не был вовсе наказан». И действительно, он был прав.

Через несколько дней бедуины получили плату, которую им обещал капитан, и оставили Александрию. Капитан сел на пароход, а матросы на бриг и отправились назад в Европу.

18 октября. Пребывание в Александрии становилось для меня просто несносным. Мне надоедала напрасная надежда на перемену наших обстоятельств. Только знакомство с некоторыми из наших земляков, немцев, желавших предпринять путешествие по Нилу, доставило мне несколько приятных часов. 5 октября прибыл на пароходе писатель Богомил Гольц, из Торна ^[31] в Восточной Пруссии, с которым читатель уже познакомился по некоторым отрывкам из его интересного творения.

Менее привлекательно было для меня знакомство с неким географом господином Бялобловским, который на счет одного английского общества ездил в Занзибар, оттуда должен был проникнуть во внутренность Африки, пробраться за Абиссинию, в самое сердце страны, открыть, если можно, истоки Нила и дойти до западного берега. Английский консул приказал, однако, ему воротиться, так как некоторые народы поблизости от Занзибара были между собою в войне (другие же полагают, что консул считал путешественника сумасшедшим).

Бялобловский желал присоединиться к нашей экспедиции и просил меня устроить это дело. Так как я считал его неспособным к путешествию, предпринимаемому с целью открытий, то и должен был ему отказать. Что сталось с этим господином (который в продолжение первого своего путешествия имел при себе своего десятилетнего сына в качестве избранного спутника до самого Адена ^[32]), я не знаю. После я о нем ничего не слыхал; желаю ему, однако, всякого счастия и успеха в его отважных предприятиях.

23 октября сели мы в небольшое судно и оставили Александрию, чтобы пробраться к окрестностям Фуаха, отененного пальмами и лежащего так удобно среди дельты. Мы решили там поохотиться и разбили свою палатку поблизости от города, под огромным сикомором, и стали обходить местность по всем направлениям. Добычей нашей были часто ихневмон и египетская лисица; вечером при свете луны стреляли громадных летучих мышей — крыланов, которые кружились около сикомора. Старые, вполне взрослые экземпляры имели от конца одного до конца другого крыла до 3 футов с немногими дюймами. Сначала мы принимали их за сов, такими большими они нам казались. Если они падали только раненые, то старались укусить приближающегося к ним. Мой слуга Карл и один из столяров, бывших у меня в услужении, особенно увлекались охотой за ними и караулили их иногда до полуночи.