Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

Мы начали думать по случаю стирки белья о тех, которые на родине снимали с нас скучные работы, подобные сегодняшней. Мы стали думать о женщинах и, конечно, как молодежь, думали, хотя и случайно, но весьма естественно, о молодых женщинах.

Итак, с белья наши мысли прямым путем перешли к немецким девушкам. И они вдруг очень высоко поднялись в нашем мнении, хотя, конечно, не ради белья. Заключение всех размышлений было следующее: «Как было бы хорошо, если б несколько немецких девушек сопровождали нас в наших поездках, мирно беседуя с нами время от времени, а также время от времени стирая наше белье!» Англичане, кажется, понимают это хорошо; по крайней мере, во время поездок они возят с собой целую толпу прислуги и, таким образом, снимают с себя труд, подобный нашему. На великолепных, в высшей степени комфортабельных и специально устроенных для англичан дахабие всегда находится женщина. Конечно, легко путешествовать, когда чувствуешь себя совершенно как дома, а не как в дороге. Мы же последнее весьма ощущаем, ощущаем, но утешаемся, устраняя все препоны арабским «малеш» (ничего, нужды нет).

После обеда мы расположили нашу кладь в обеих кеазаат. В одной доктор Фирталер с Али-ара, а в другой — мой брат, я, слуга немец Август, повар и нубиец Мухаммед. Мы выехали в аасср и при солнечном закате остановились у развалин Филе.

На другой день мы их посетили и выехали около 9 часов до полудня. Ветер так благоприятен, что в морхреб мы миновали тропик, приветствуя его выстрелами. Мы плыли при великолепном лунном свете, не боясь, что разобьем наш корабль, натолкнувшись на скалистый берег. Но после счастливо проведенной ночи оба реиса сделали такой дурной маневр, что наши корабли столкнулись и сшибли нам на головы соломенную палатку. Это пробуждение было весьма неприятно.

29 марта. Сегодня опять было +27° по Реомюру в тени, что делало работу вдвое тяжелей. После полудня мы тихо приплыли с либбаном в деревню Джебель-Генати, поблизости от древнего храма Такэ. Позже поднялся легкий ветер, и с ним мы достигли Бааб-эль-Аакхи, скалистого и опасного места реки. Мы уже проехали четверть пути до Вади-Хальфы.

На другое утро с рассветом я торопил к отъезду. Мы подвигаемся ужасно тихо при слабом ветре. Перед нами находится джебель Махарака, а против него разрушенный храм Мообаад. Скалы и пустыня окружают реку, оставляя с обеих сторон только маленькие полосы земли, пригодной для земледелия. Бедные нубийцы обработали и засеяли каждый ничтожный клочок земли, но, несмотря на их малочисленность, земля так неплодородна или скорее так необширна, что не может прокормить их. Они принуждены вывозить из Египта и окрестностей Вади-Хальфы финики и хлеб. Здесь повсюду господствует самая горькая нищета. Поэтому путешественники легко прощают темно-коричневой молодежи ее настоятельное требование бакшиша. Теперь мы находимся в Вади-эль-Араб. Это совершенно произвольное название нильского берега дано берберами. Надо полагать, что здесь обитало одно из арабских племен, которое и распространило на окрестность свое название.

Вечером при лунном свете корабельщики обеих барок давали большой концерт. Али-ара принимал тут деятельное участие.

30 марта. Целый день нет ветра. Барки медленно тянутся вперед, мы же в это время охотимся мимоходом. К полудню мы подвинулись к деревне Эль-Субура. Против нее находится храм того же имени. По крайней мере, так его называют туземцы. Вечером, для ночевки, причалили мы в деревню Аабд-эль-Керим.

Термометр утром показывает +11° по Реомюру. Мы сильно мерзли. Через час после солнечного восхода было уже +19°, в обед +30° в тени; через час после заката +23°. Вот это самая приятная температура для нас.

31 марта. Светлое воскресенье. С благоприятным ветром доехали мы до Короско. Мы уже знакомы по первой части дневника с этим жалким местом. Празднуя Пасху, мы подняли самые большие флаги на наших барках. Али-ара приветствовал их радостными выстрелами. Без выстрелов турок ведь не может настоящим образом радоваться. Веселость нашего каваса происходила не столько по случаю праздника, а потому, что он имел в виду меризу, которую я пообещал всей прислуге.

Мы легли на берегу под пальмами на коврах и покуривали трубки. Цветущие мимозы окружали нас, распространяя свой бальзамический запах. Священная природа возносила свой фимиам.

Арабы получили меризы и устроили «фантазию». Они быстро развеселились и начали свой национальный танец, похожий на кордофанский.

Под пение одной их монотонной песни, сопровождаемой ударами ладоней и топаньем, выходит в середину круга один из участвующих с палкой в руке. Он начинает танец, в котором старается выразить свои желания посредством телодвижений и мимики. Часто другой тоже принимает участие, взяв на себя роль девушки. Нередко, конечно, сын природы берет верх, и тут представляются такие вещи, с которыми далеко не могут сравниться пресловутые парижские танцы.

Нубийские песни арабского происхождения большей частью очень хороши, т. е. истинно поэтичны. Поэзия у арабов переходит в их жизнь. Удивителен их талант к импровизации. Я часто встречал двух арабов, разговаривающих по получасу стихами. Сказочники также постоянно говорят стихами.

В Короско лежало много верблюдов, пришедших из Абу-Хаммеда. Думая, что они будут возвращаться назад без поклажи, мы льстили себя приятной надеждой нанять их для перехода через пустыню за более низкую цену, чем обыкновенно. Однако шейх эль-джемали запросил такую высокую плату, что мы переменили наше намерение и избрали путь мимо Вади-Хальфы.

Гораздо успешнее оказались наши старания организовать любезную темно-коричневую молодежь на поиски жуков. Мимоходом замечу, что это есть успешнейшее средство для собирателей насекомых, потому что за несколько пара они нанесли нам такую кучу жуков, что мы принуждены были умерить их рвение.

Попеременно, то с ветром, то без ветра, продолжали мы на следующий день наше путешествие и 5 апреля доплыли до Вади-Хальфы. Я убил из винтовки маленького крокодила, потом стрелял в большого, но не попал. Мы охотились ежедневно и часто попадали в редких птиц, кроме того, ревностно занимались ловлей жуков, или же брат ходил собирать растения.

Вся молодежь в Вади-Хальфы поднялась на ноги, чтобы исполнять удивительные прихоти фрэнджи. Охотников сопровождало большинство свободных мужчин и мальчиков. Они старались быть полезными и громко вскрикивали в знак удивления, стараясь обратить внимание охотников на большие, часто встречающиеся стаи египетских голубей, и постоянно этим разочаровывали.

Мы хотели из Вади-Хальфы отправиться далее на верблюдах до Новой Донголы или Донгола-эль-Урди. Шейх-эль-джемали просил с нас 35 пиастров или 2 талера 10 нейгрошей с верблюда. Это обыкновенная цена, признанная правительством. Купцы или путешественники, не снабженные фирманом, принуждены платить вдвое больше. Путь считается в 22 махаддаат, или от 35 до 40 миль. Так как дорога очень дурна и неровна, в пути приходится быть от 10 до 12 дней. Обыкновенно едут по левому берегу реки, хотя по правому можно избежать дугообразного объезда и приехать днем или двумя раньше; но там дорога еще хуже, чем по левому берегу.

Поэтому мы переехали на противоположный берег и расположились с кладью в полуразвалившейся шунэ или шонэ, в одном из тех зданий, где складывают кормовые и мякинные запасы, которыми кормят скот, прогоняемый из Судана в Египет. Эти же здания служат громадными стойлами для нескольких сот голов скота. Деревня Вади-Хальфа против нас и довольно красива. То там, то сям из-за темной зелени выглядывают дома пальмового леса, который тянется на расстоянии двух часов вдоль берега и граничит с обширной плодоносной, но мало орошенной равниной. С другой стороны равнину окружают горы. Их зубчатые вершины высятся над пальмовым лесом.

Один из матросов всю дорогу питался нашими корабельными сухарями, несмотря на строгое запрещение касаться этой драгоценной для пустыни вещи. Али-ара дал молодому человеку вполне заслуженное наказание плетью, несмотря на сильное заступничество реиса, который говорил, что ему вовсе не жаль «мальчика», ибо он вполне заслужил этого, но он сетует на то, что кражу совершил один из корабельщиков, и потому каждый удар кнута пронзает его сердце как кинжалом, напоминая о стыде за совершенное преступление. Будь реис всегда честным человеком, я распорядился бы остановить удары: ведь ему ужасно больно, что один из его людей так провинился; лицемерие же нашего реиса не имело желанного успеха, и вора чувствительно наказали.