Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

Скоро мальчики перестали сидеть на маховом колесе водочерпальной машины, мужчины бросили свои поля, женщины — мукомольные камни, все для того, чтобы отыскивать жуков. За короткое время они нанесли их громадное количество.

Между женщинами, которые почти все были довольно красивы, находилась одна прекраснейшая девушка или молодая женщина в полном расцвете юности и красоты. Женщин Дар-эль-Магаса мне всегда описывали как прекраснейших во всей Нубии, но стоящее передо мной существо далеко превзошло все мои ожидания. Вся фигура ее была так правильна и законченно прекрасна, что ее можно было бы счесть скорее за абиссинку. Она завернулась в воздушный, прозрачный плащ, фердах, который художественно драпировал ее, не только не скрывая ее красоты, но, напротив, выставляя ее в настоящем свете. Ей ничего недоставало в наших глазах, как только более светлого цвета кожи. Но, право, даже турок, избалованный ослепительно белыми грузинками, или араб, пленяющийся сверкающим колоритом описываемых Меддою идеальных женщин, даже они не поколебались бы достойным образом оценить красоту нубийки. Как же я мог этого не сделать? Я, у которого не было ничего для сравнения? Немецкие женщины, которых я считаю за самых милых, за самых пленительных на Земле, находились так далеко от меня, что я не мог даже мысленно заниматься ими. Здесь же передо мной стояла смуглая девушка с темными глазами под тенью длинных ресниц, со своими ослепительными, бесподобными зубками и маленьким ротиком с пурпурными губками. Эти губки были так прекрасны, так заманчивы, что я ни о чем другом не мог думать, ничего другого делать, как только просить у нее поцелуя. Но это милое дитя засмеялось и убежало, вскоре, однако, опять возвратилось для собирания жуков. Самые худшие жуки, но приносимые этой девушкой, были для меня все-таки лучшими из всех. По крайней мере, я ей платил всего щедрее, а под конец подарил нитку стеклянных бус. К сожалению, нубийка не понимала по-арабски и потому большая часть моих любезностей пропала даром, не понятая ею. Позвав своего слугу-нубийца, я желал сделать его своим толмачом, но по глазам этого повесы увидел, что он определенно ревнует ко мне свою землячку. Поэтому он, конечно, не совсем верно переводил.

Нам предстоит проехать обширную полосу пустыни, так как по берегу Нила дорога вдвое длиннее этой. Поэтому сегодня мы тронулись в путь с солнечным закатом и проехали всю ночь при ярком лунном свете. В полночь, не знаю кто, гиена или шакал, пробежал мимо нас. Я выстрелил в животное, но не успел смертельно ранить его. Чтоб прогнать сон, мы сварили крепкий кофе вблизи скалы, называемой арабами эль-Тимсах (крокодил). Это продолговатая глыба, лежащая посередине и наверху другой скалы. Потом поехали дальше.

В 3 часа мы догнали караван, следующий также в Судан, и узнали, что Нил уже близко. Однако мы так устали, что вскоре после этого остановились и поехали дальше только с солнечным восходом. Вскоре мы подъехали к могиле шейха, около которой стоит жилая хижина под тенью большой мимозы. Это место называется Факхие или Шейх-Бэндер и обыкновенно служит привалом для караванов. В песчаной пустыне очень много кустов Calotropis procera, и на них мы поймали крупную красивую желто-красную полосатую саранчу. После этого мы прилегли под мимозами и пробовали заснуть. Но нам мешали яркий солнечный свет, томительный жар и сильный, в высшей степени несносный хамсин. Мы были очень рады, когда к вечеру снова сели на верблюдов. Проехав некоторое время, мы остановились и легли спать.

25 апреля. Мы пустились в путь до первого солнечного луча и к 8 часам добрались до одной деревни, где и остановились ненадолго, для того только, чтоб позавтракать. Но пока готовили завтрак, мы, не теряя ни одной минуты драгоценного времени, отправились собирать жуков невдалеке, вокруг нашего лагеря, и пришли в ту часть деревни, которая построена за обводной стеной крепости, сделанной из кирпичей, сушенных на воздухе. Громкие жалобные стоны заставили нас приблизиться. Тут оплакивали мертвеца; «тяжело страдая, ударяя в грудь», сидели на земле 20 довольно молодых женщин, составляя кружок. Они плакали и горевали. Три старые, сморщенные матроны, обнаженные до бедер, бегали взад и вперед, отвратительно воя. Они высоко поднимали в воздух руки и посыпали головы землей и пылью. В небольшом отдалении сидели в кучке мужчины, тоже на земле, но они были гораздо спокойнее. Всякий новоприбывший, здороваясь с родственниками умершего, выл и плакал, как я это видел и у суданцев.

Здешняя растительность приобретает все более и более тропический характер. Равнину покрывают прекрасные мимозовые леса. Они в описываемую пору цветут, наполняя ароматами воздух. Здешняя земля плодородна и легко поддается обработке; недостает только рук, которые бы извлекали скрытые в ее лоне богатства. Со времени занятия Нубии турками численность населения этой здоровой полосы все еще не поднялась до своей прежней цифры. Прежде на острове Арго (нижний конец которого находится против нас) было до 1000 водочерпальных колес, теперь же в ходу едва четвертая часть их. Мелик Арго был человек, достойный уважения. Теперешний же шейх острова — раб, стонущий под египетской плетью, хотя и рожден свободным.

Около местечка Гафиера мы видели от восьми до десяти больших грифов на трупе верблюда. То были ушастые грифы (Otogyps auricularis). Они сидели так беспечно, что я стрелял в них на расстоянии 20 шагов из двуствольного ружья и мелкой дробью. Но, несмотря на эту близость, выстрел остался без последствий. Так они живучи.

В это время в деревне был рынок. Тут можно было купить только одни самые обыкновенные предметы, преимущественно мелочной товар, овощи, хлеб, масло и молоко. Кашеф этого местечка пригласил нас на обед. Мы приняли это приглашение, исключая доктора, который никак не мог решиться есть пальцами и сравнивал нас с коршунами. Мы же держались решительно и уважали пословицу: «Что город — то норов, что деревня — то обычай». Нас приятно и неожиданно поразил очень хороший обед. В диване кашефа, или окружного коменданта, мы встретили нашего старого знакомого из Вади-Хальфы Ханна-Сабуаэ. Он сообщил нам о счастливом прибытии наших людей в Новую Донголу. Сам же он предпочел остаться здесь по случаю сильного хамсина.

Вечером мы убили несколько ушастых грифов и дивились величине этих птиц. Они были более 5 локтей от одного конца крыльев до другого и весили 15 фунтов.

26 апреля. Сегодня хамсин долго препятствовал нашему дальнейшему путешествию, и мы могли выехать только около вечера. В 10 часов остановились, чтобы сварить кофе, но тут не оказалось воды. Идрис очень наивно объяснил, что не взял ее. Я напомнил ему свое ясно сказанное перед отъездом приказание наполнить водой зимземиат, на это он ответил: «Однако я этого не сделал». — «Почему же?» — «Потому, что позабыл, ты бы лучше сам позаботился об этом».

Я все еще спокойно побранил его и представил ему, какое несчастье может произойти, если что-нибудь подобное случится в дороге по пустыне. Он же, вместо того чтобы смолчать, начал грубить и все более и более, пока грубости его не перешли наконец в такую невыносимую наглость, что я принужден был привести его к послушанию единственным средством — нильской плетью. Когда собрались в путь, то его нигде не оказалось, и не знаю каким образом, но только он совсем уехал на своем верблюде. Мы проехали всю ночь напролет и через несколько часов после восхода солнца прибыли в Донголу-эль-Урди.

Наши люди были приняты в доме итальянского еврея из Александрии, господина Морпурго. Нам указали на этот же дом. Хозяин его оказался предупредительнейшим и любезнейшим молодым человеком. После обеда губернатор провинции Донгола, Ширим-бей, послал просить меня выкурить с ним трубку в его диване. Я пошел и был принят весьма приветливо. Меня удивило известие, что сюда прибыл мой слуга Идрис и что он жаловался бею на мое дурное обращение с ним. Бей просил меня рассказать ему об этом происшествии всю правду. Внимательно выслушав, он сказал мне: «Ты действительно сделал большую ошибку, Халиль-эффенди. Ты наказал бессовестного парня слишком мало. Следовательно, теперь я должен исправить это».