Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

Ни к чему не привели мои уверения, что слуга получил совершенно достаточное наказание. Бей оставался непреклонен и велел привести нубийца. Прочитав строгий выговор, он приказал отвесить ему полтораста ударов по пятам. Когда это свершилось, он позвал его и приказал просить у меня прощения. Я тотчас же простил, но также согласился и на его просьбу об увольнении с моей службы. Я хорошо знал его гордое сердце, и поэтому на будущее мне следовало опасаться его.

Удовольствие пребывания в Донгола-эль-Урди увеличивалось любезностью городской знати. Мы принимали и отдавали визиты высокопоставленным туркам. Нас также приглашали на различные празднества. 29 апреля наш домохозяин устроил блестящую «фантазию», на которую явился губернатор со своей свитой и возвращающийся в Египет из Берберии сэнджэк Аабдим-бей. Тут под конец и вино пили, и танцевали. Все бывшие здесь турки, исключая бея, вовсе не враги этих удовольствий.

2 мая. Мы посетили шефа 400 человек албанской иррегулярной кавалерии. Он стоял лагерем у Кабтоот. Эта деревня находится ниже города Донголы, под пальмами. Аабдим-бей помещался в прекрасной обширной палатке, раскинутой в самой густой тени. Вблизи нее находились две другие палатки для двух жен его гарема. Сам он во всех отношениях образованный, вежливый и в высшей степени любезный человек. Он весьма хорошо нас принял и угостил, а вечером никак не хотел отпускать домой. Он купил для вице-короля 18 молодых донгольских коней лучшей породы и велел провести их перед нами. Это были большие, прекрасные, крепко сложенные животные темной масти. Огненные и смелые, они были вместе с тем смирны и кротки, как все хорошие лошади арабской породы. Этим очень дорогим подарком бей надеялся порадовать своего повелителя.

5 мая. Мы были на празднике у одного из адъютантов бея, Халиль-эффенди, а через день после этого были приглашены самим губернатором на празднование «Шимм эль-нессим» (Вдыхание утреннего ветерка) и участвовали в блестящих обедах. Мы приобрели отличных жуков и тремя трупами убитых собак приманили 28 ушастых грифов. Из них 12 мы убили. Одним словом, мы проводили время очень весело, среди празднеств, пиров, трудов, увеселений, охоты и добычи. С понятным только коллекционеру удовольствием смотрели мы, как росли день ото дня наши естественно-исторические сокровища. Мы были этим счастливы, весьма счастливы…

Да, часто оно шагает так быстро, что бедное человеческое сердце бывает уже почти совсем разбито, еще не постигнув его ударов. Я должен рассказать здесь одну историю, каждое слово которой до сих пор затрагивает внутри меня одну дрожащую струну, порождая унылые и печальные звуки.

Это случилось 8 мая 1850 г., в среду, накануне праздника Вознесения Господня. Мы с братом, помогая друг другу в наших многочисленных работах, так наконец утомились, что под вечер почувствовали желание выкупаться в прохладной воде Нила. Около города есть тихая бухта в реке, которая соединяется с ней только в нижнем конце своем. Она большею частью окружена песчаным островом и совершенно свободна от крокодилов. К тому же вода в ней так спокойна, что она походит на озеро. Тут-то мы и намеревались выкупаться. Право, в жизни бывают минуты, когда кажется, что какой-то внутренний предостерегающий, пророческий голос как будто хочет противодействовать суровым решениям нашей судьбы. Это как будто голос доброго гения, посланного в наше сердце милосердным Богом. Так, после обеда мне без всякой причины пришла на память песня: «Заря, заря, ты освещаешь мне путь к ранней смерти» — и т. д.; промурлыкав про себя мелодию, я пропел потом громко, обращаясь к брату:

Однако мы пошли купаться без всяких опасений. Оскар много уже раз купался в этой бухте, которая выше была очень мелка, отчего ее вода неприятно нагревалась. Мы стали отыскивать более глубокое место, как вдруг мой брат, побледнев, как мертвец, сказал: «Ах, Боже мой, неужели же я утону! Я чувствую, что не могу преодолеть какого-то внутреннего страха. Просто я плыть даже не могу дальше».

Моя обязанность была отговорить брата от купания, по крайней мере отсоветовать ему. Но чего бы я не сделал и чего бы не в состоянии был сделать, если бы только предвидел случившееся в эти четверть часа! Нырнув под воду, я верно исследовал глубину и сообщил брату, что берег вовсе не крут. Затем показал ему, как далеко он может плыть без всякой опасности. Сам же я поплыл на середину бухты и с наслаждением погружался в прохладную воду. Много раз я оборачивался, взглядывая на брата, и постоянно видел его стоящим на совершенно безопасной глубине. Я уже собрался было в обратный путь, как вдруг услыхал ужасный крик глухонемого мальчика, которому мы часто подавали милостыню. Он сопровождал его такими телодвижениями, что я, к ужасу моему, начал сомневаться в безопасности глубины. Я видел, что произошло несчастье, хотя ум мой не мог и не хотел допустить ужасную истину. Плывя со всем напряжением сил, я скоро достиг берега. Он был пуст.

«Брат! Оскар! Оскар!» Ответа нет. Куда же он мог деться, ведь даже его башмаки остались здесь. Но вдруг я постиг весь ужас случившегося! Между тем глухонемой созвал людей. Я попробовал нырнуть в глубину, но члены мои как бы расслабли — я не мог! Несколько раз я погружался в воду, но меня постоянно выносило наверх, так что я должен был поручить ныряние подошедшим нубийцам.

Я сидел на прибрежном песке, разбитый душой и телом. В глазах у меня мутилось, я дрожал и ни на что не был способен. Я делал себе горчайшие упреки, что покинул того, кого теперь даже и спасти не способен. Говорить я не мог.

Весь берег покрылся народом. От 15 до 20 нубийцев ныряли по всем направлениям и неутомимо. Доктор, Али-ара, мой немец-слуга, наш домохозяин — все они старались побуждать людей на поиски. Тотчас притащили барку, снова и беспрерывно ныряли под воду. Наконец тело отыскали и, подняв его на барку, снесли в нашу комнату. Меня тоже скорее несли, так я плохо сам мог идти.

Мы положили безжизненное тело на кровать и начали его тереть шерстяными платками. Доктор сперва открыл жилу на правой руке — кровь не показалась! Потом он повторил ту же операцию с левой рукой — показалось только несколько капель крови! Доктор был неутомим. Он принял все надлежащие меры и сам постоянно помогал исполнять их. Он делал все, что в состоянии сделать человек и дельный врач. Под конец он открыл дыхательное горло, чтоб впустить воздух в легкие, но уже поздно! Нам пришлось оплакивать мертвого. Доктор Фирталер полагал причиной его смерти апоплексию.

Меня увели и пробовали утешить. Плача, они действовали, следуя словам Шефера:

И действительно, я начал плакать! Я не мог удержать слез, струившихся из моих глаз. Я старался собраться с духом — и не мог. Я пробовал, как мусульманин, заставить себя верить в безжалостный рок — и этого не мог. Во всю ночь сон не смыкал моих глаз. Эта ночь была самая печальная и самая долгая в моей жизни. Когда я смотрел на мерцание свеч, которые, как последние стражи, горели вокруг дорогого мертвеца, то мне казалось, что с ними гаснет последняя искра надежды, вспыхивающая во мне. Когда же приходил взглянуть на меня верный турок Али-ара и когда я видел его скатывающиеся по бороде крупные слезы, тогда мои чувства снова вырывались на свободу и я снова начинал горько плакать.