Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

В продолжение нескольких дней мы принуждены были пользоваться гостеприимством доктора Пеннэ, потому что, несмотря на все старания, не могли отыскать себе приличного помещения. Единственный сносный дом, который мы видели, принадлежал одному итальянцу, который считался первым аптекарем провинции Восточного Судана, на самом же деле он был прежде просто купцом. Некогда он от скуки прочитал одно фармацевтическое сочинение, потом в Смирне во избежание голодной смерти был учеником в аптеке и узнал искусство составления лекарств лишь настолько, что мог выдать себя за аптекаря в Египте. Здесь практика докончила его образование. Он поступил на государственную службу и был послан в Восточный Судан.

Но этот добрый человек, по имени Лумелло, менее занимался порученными ему больными госпиталя, чем продажей и покупкой хорошеньких невольниц. Он завел себе дом и сад и между прочим занимался выгодным ремеслом отравителя. По крайней мере, он помог одному врачу-итальянцу (я забыл его фамилию) отправить нескольких человек в лучший мир. Доктор же взялся за подобное занятие из-за денег или за красные слова. Кроме того, были другие достаточные основания считать нашего Лумелло архиплутом. Такова была его репутация.

И вот именно этому-то человеку предстояло сделаться нашим домохозяином, несмотря на то что прочие европейцы старались всеми силами отговорить нас не иметь с ним решительно никаких дел. Но что же нам было делать? Был близок период дождей, другой квартиры нельзя было найти, в доме же приветливого француза было слишком мало места для наших занятий. И так мы взяли у Лумелло «павильон» или скорее нечто вроде собачьей конуры, окруженной с трех сторон садом. Мы заняли ее за 60 пиастров в месяц и заплатили вперед за три месяца. Четверть этой суммы была бы щедрой платой за такое скверное помещение. Мы наперед знали, что вскоре поссоримся с хозяином, но, несмотря ни на что, принуждены были снять квартиру. Одно было хорошо в этой жалкой хижине: перед дверью ее находилась беседка, в которой мы могли проводить весь день, а также обедать и спать.

Теперь я хочу забежать вперед и рассказать наши приключения с господином Лумелло. Когда итальянец выказал нам свою враждебность, а без нее он не мог долго жить, то я принял меры для защиты своей жизни от всех его ухищрений. Обстоятельства помогли тому, что я выбрал argumentum ad hominem ^[69]. Лумелло безо всякой причины запер свой сад, прежде для нас открытый, потом, на свою голову, обвинил меня перед пашой и начал раздор, который тянулся целые месяцы. Я имел основание серьезно опасаться, что господин Лумелло отравит меня при первом удобном случае; поэтому, чтоб смирить его, я в один прекрасный день отправился в диван аптекаря, вооруженный пистолетами и в сопровождении каваса Али-ара. Между нами начался следующий диалог: «Bon giorno. Signor Lumello» ^[70], — сказал я. «Bon giorno lei, carissime Signore ^[71], — весьма приветливо отвечал старый льстец. — Ben yenuto»! ^[72] — «Vi ringazio ^[73], господин Лумелло, я пришел, чтоб поговорить с вами кое о чем. Вы знаете, я ожидаю, что вы меня отравите… Пожалуйста, господин Лумелло, не прерывайте меня. Господин Лумелло, вам известно, что вы отравили нескольких особ… Пожалуйста, не горячитесь без причины; я пришел для того, чтобы… вам сказать, что тотчас вас застрелю, если только заподозрю, что принял яд. Вы знаете меня, милостивый государь. Положитесь же на мое слово, что вам будет стоить жизни только одна попытка применить свое искусство ко мне. Я также поручаю своему кавасу отомстить за меня, если я внезапно умру. Али-ара, скажи, что сделаешь, если господин Лумелло отравит меня?» — спросил я его. Али-ара погладил бороду и с горящими от гнева глазами отвечал: «Клянусь Аллахом и его Пророком, клянусь головой моего отца, что я тебя застрелю, если ты сделаешь что-нибудь дурное моему господину; если он прикажет, то я тебя сейчас же застрелю!» — «Вы видите, синьор Лумелло, что со мной шутить нельзя, — сказал я. — Addio, Signore! A rivederla!» ^[74]

Лумелло остался в своем диване уничтоженный и, дрожа всем телом, бормотал про себя: «Tedesco matto, furioso, maladetto!» ^[75] Я навсегда был огражден от его искусства.

Впоследствии он горько на меня жаловался. Новому консулу, доктору Рейцу, он рассказывал, что я мог его убить.

28 июня. Вечером пришли письма с родины и от барона Мюллера. В одном из последних были такие тяжелые оскорбления, что я не мог продолжать с этим человеком никаких отношений, особенно когда он отказывался от нас и объявлял, что не будет больше высылать денег. Ему, по-видимому, было совершенно все равно, что мы будем ужасно нуждаться. Я ему тотчас написал, что отныне прерываю с ним всякие сношения, но до его приезда буду продолжать исполнять свои обязанности. По своему письменному обещанию он должен был приехать в середине июля. Вместе с тем я требовал от него присылки мне денег на обратный путь, на путешествие более чем за 600 немецких миль!

Ночью был первый дождь с грозой. Гроза, собственно, была не сильная. Утром природа была как бы обновленная. В нашей беседке царствовала поистине благотворная прохлада, а в саду кусты казались еще зеленее прежнего.

Уже несколько дней, как обе реки постепенно поднимаются. На Голубом Ниле это совершается заметнее, чем на Белом. Вода первого окрашена темно-красной глиной, между тем как Белый Нил едва помутнел.

11 июля. Вчера праздновали начало постного месяца Рамазана. В 3 часа пополудни толпы людей собрались около батальона солдат на площади Мудирие, или правительственного здания провинции Хартум. Солдаты были в парадной форме, т. е. на офицерах были надеты ярко-красные куртки, богато и в высшей степени безвкусно расшитые золотом; рядовые были одеты по-обыкновенному. Полковая музыка скверно играла невероятно изуродованные французские военные марши. Ко всему этому ободранные молодцы на разукрашенных верблюдах неустанно били в литавры и производили этим раздирающий ухо, чисто языческий гомон. Потомки Пророка или Шарафа своими зелеными чалмами выделялись из пестрой толпы, которая повторяла молитвы за отвратительным полунагим дервишем. Этот монах, сидя на тощей кляче, ехал впереди всего шествия, судорожно изгибая все члены и мыча жалким образом. Кричали, шумели, молились, носили святые, или по крайней мере священные, знамена и наконец дошли до такого ужасного безобразия, что я решительно не мог понять совершающегося.

Из ближайшего окна выглядывали шесть пар черных огненных глаз. Обладательница одной пары иногда даже показывала и другие части своего белого лица, на что, по-видимому, не соглашались ее соседки. Эти глаза были, бесспорно, самое интересное из всего окружающего, все прочее было, по обыкновению, невыносимо скучно.

Отсюда мы отправились к рынку. На его площади предполагалась большая «фантазия». В это время бросали джэрид. Эту воинственную игру турки более всего любят. Да и не существует другой, в которой бы мужественная сила и ловкость могли так выказаться, как в кидании джэрида. Великолепный наездник может здесь вполне показать свое искусство.

Джэрид — деревянное метательное копье от 3 до 5 футов длиной и около дюйма толщиной. Каждый из играющих имеет при себе от трех до четырех таких копий, или же расставляют несколько слуг на границе назначенного для игры пространства, которые подают на лошадь брошенные копья. Играющие разделяются на две партии, которые становятся друг против друга для борьбы. Каждый избирает себе противника и на полном скаку мечет в него свое копье. Тот принужден или отпарировать своим джэридом летящее копье, или же броситься под лошадь, чтоб оно пролетело над ним. И в этом случае мы видим всадника висящим под брюхом лошади и держащимся кончиком ноги за шишку на арчаке седла, но затем он в одно мгновение опять в седле и уже преследует своего бросившего копье противника, который тотчас с величайшей быстротой спешит поднять оружие.