Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

Тут уж я не мог сдержать своего негодования. Страшная ярость овладела мной; мощной рукой схватил я мошенника за его длинную бороду и начал бить его своей нильской плетью до тех пор, пока мог пошевелить рукой. Это продолжалось долгое время. Али-ара с заряженным пистолетом охранял дверь дивана, чтобы слуги не явились на помощь кричащему Уливи. Святое правосудие! Прости, если я тогда захватил твои права! Я еще до сих пор благодарен, что моя рука была так мощна!

Наконец Уливи вырвался, убежал и закричал мне из своего гарема: «Maladetto, посмотрим, где ты теперь достанешь денег». Я ушел из дивана, не отвечая на слова наказанного ростовщика.

Когда гнев мой прошел, я начал думать о нашем положении. Я не видел выхода из денежного затруднения. Вдруг мне пришло в голову попросить пашу о деньгах. Я написал ему просительное письмо, в котором представил свое положение, рассказал о низости европейцев и под конец просил его одолжить на четыре месяца 5 тысяч пиастров. В течение этого времени я надеялся получить из дому деньги и ими погасить долг. Переведя письмо на арабский язык, я послал его паше с Али-ара. В тот же день я получил ответ. По турецкому обычаю, паша написал на другой стороне посланного мною листа приказ казначею мудирие. Он заключался в следующих словах:

«Мы решились согласиться на просьбу немца Халиль-эффенди и приказываем вам выдать ему 5 тысяч пиастров без процентов. Возьмите с него расписку. Если же по истечении четырех месяцев этот господин не будет в состоянии возвратить в правительственную кассу взятые им деньги, то перешлите ко мне его расписку и спишите сумму в 5 тысяч пиастров из наших доходов. О дальнейшем мы распорядимся впоследствии».

Этот поистине царственный поступок не требует комментариев. Я пошел благодарить его. Он встретил меня словами, в которых звучал упрек: «Нехорошо с твоей стороны, Халиль-эффенди, что ты мне раньше не сказал о своей нужде; я бы давно с ней покончил, потому что я ведь тоже на чужбине».

Теперь я радостно начал приготовляться к путешествию по верховью Голубого Нила. Вместо 700 пиастров, которые я должен был бы заплатить за барку Никола Уливи, я заплатил теперь 300 за другую, покрытую палаткой из соломенных циновок, которая вполне нас удовлетворяла. Настоящее судно было гораздо больше дахабие Никола Уливи. Через несколько дней мы собрались в дорогу; наша корабельная прислуга была гораздо старательнее, чем та, которую содержал этот мошенник.

Тропические леса и их фауна

До сих пор мы бродили по пустыне и ознакомились со степью; бросим теперь взгляд на леса Внутренней Африки, которые можно назвать девственными лесами. Многие из них еще не слыхали удара топора, и в них не раздавалось биение пульса цивилизации; они еще вполне принадлежат сами себе. Орел вьет свое гнездо возле хижины негра, носорог бродит рядом со слоном, пантера крадется вместе с царем пустыни. Но для того чтобы понять их жизнь, нам надо еще раз возвратиться к предметам, отчасти нам уже знакомым.

Когда путешественник, направляющийся к экватору, переступает 18° с. ш. и входит в область тех дождей, от которых вздуваются реки Внутренней Африки, он тотчас же замечает могучее влияние воды, посылаемой небом. Песчаные моря исчезают; пыльные низменности, на которых произрастала до сих пор одна полуиссохшая низкая трава, покрываются ковром растительности, правда еще скудной вначале; даже между раскаленными обломками скал, бесплодная дикость которых угнетает человеческий дух, кое-где пробиваются и пускают ростки веточки, листья и цветы, стремясь распуститься на чистом воздухе.

Каждый раз, когда переступаешь еще через один градус широты к югу, встречаешь все новые и новые формы растений; виды становятся многочисленнее, а также увеличивается число отдельных экземпляров. Уже под 16° с. ш. мимозы, до сих пор попадавшиеся только кое-где поодиночке по берегам рек, начинают скучиваться в леса и становятся могучими, тенистыми, благоухающими деревьями.

Чем ближе подходишь к тропикам, тем ярче вспыхивает молния, тем шумнее и продолжительнее становятся ливни тропических гроз и тем богаче делается флора, а вместе с нею и фауна еще не изведанных, полных чудес стран Внутренней Африки.

Равнины, известные нам под именем хала, все покрыты травой в рост человека, над которой кое-где возвышаются деревья и кустарники. В низменностях деревья теснее сближаются между собою, и вершины их, сплетаясь, образуют прохладный навес из листьев, под тенью которого могут произрастать и другие, более нуждающиеся в воде растения; даже в горах замечаются признаки растительной жизни.

Севернее 13° только реки составляют единственные источники этой жизни, и вплоть до 16° берега их покрыты лесами, часто повторяющими картину девственных лесов Внутренней Африки; далее же к югу растительность распространена повсюду вследствие большого количества падающего дождя и соответствующей этому непродолжительности убивающего всё времени засухи. Чем скорее возвращается хариф, тем более походит страна по растительности на тропические страны богатой водою Америки.

В то время как в «ауадиэ» ^[77] с окончанием дождей исчезает вся вода, накопившаяся в этот период, а вместе с нею деревья теряют все средства существования, так что едва бывают в состоянии выдержать второе время года, в более южных странах растения в эту пору так пресыщаются водой, что потом почти весь год живут за этот счет. Поэтому можно сказать, что только здесь кончается сравнительно жалкое произрастание всегда тощих растений степей и растительная жизнь, которую мы замечали до сих пор только по берегам всегда изобилующих водой рек, развертывается повсюду, как на горах, так и в долинах, как на плоских возвышенностях, так и в низменностях. Но и в этих странах засухи бывают еще так сильны, что уничтожают на короткое время лиственный убор деревьев и на несколько недель погружают их в мертвенный сон. Но вскоре шум падающего дождя снова пробуждает их к весенним радостям и к весенней жизни. И с этой радостной картины я начну свое описание, хотя и трудно передать всю ее прелесть.

Мы вступаем с берега на поляну девственного леса, откуда доносится до нас непрерывный, смутный хор голосов и веет бальзамическим благоуханием. Едва мы успели сделать несколько шагов, как уже со всех сторон окружены величественной картиной. Все вокруг нас утопает в роскоши и изобилии. Глаз не знает, к чему обратиться; ухо тщетно пытается разобрать что-нибудь в бесконечном хаосе звуков; нога колеблется при каждом шаге. Растения и птицы развертывают перед нами все свое непостижимое великолепие.

Усыпанные цветами верхушки мимоз одеты еще покровом из вьющихся растений; лианы с роскошными цветами перекидываются от одного дерева к другому, завладевают большею частью леса, перевивают ветви и корни, верхушки деревьев и кустарники, так что все сливается в одно непроницаемое для взора целое, среди которого все живет и копошится, прельщая сердце любителя природы. Цветы, которые могли бы украсить лучшие наши сады, растут здесь в диком состоянии. Одних ползучих растений насчитывают больше десяти видов. Между вьющимися растениями одни поражают нас своими цветами, другие — плодами. На некоторых находят карминово-красный плод, похожий на огурец и называемый туземцами «таммр эль аабид» (плод рабов); на других растут крупные ягоды цвета киновари и по форме похожие на сердце, составляющие лакомое кушанье птиц. В иных местах по деревьям вьются исполинские бобы с красивыми цветами, с мясистыми стручками длиной в один фут и с тяжелыми зернами. Суданцы употребляют их только как корм для скота; но я не сомневаюсь, что они могли бы служить хорошим овощем.