Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

Творческая сила природы распространяет свое действие даже на листья и прицепки. Первые не только отличаются всеми оттенками от темно-зеленого до темно-красного, но и представляют самые разнообразные формы; прицепки иногда гладкие, иногда покрыты тонкими шипами и в поперечном разрезе представляют иногда сложные геометрические фигуры. Многие из деревьев, кустарников и других растений, в особенности же мимозы, распространяют бальзамическое благоухание. То, что в Германии созревает в течение месяца, здесь развертывается роскошно в течение одной недели.

Но удивительная растительность поражает нас не только на высоте, но и внизу у самой земли; трава, покрывающая землю, достигает нередко 4 футов вышины и чрезвычайно затрудняет всякое движение; когда же к ней присоединяются ползучие растения и мелкие кустарники, то ходить становится почти совершенно невозможно. На протяжении целых миль лес бывает неприступен. Каждый вид трав, каждое дерево, почти что каждое ползучее растение снабжены шипами или колючками. Из всех растений травы самые неприятные; между прочим, там находится известный нам асканит, шипы которого вцепляются в платье и кожу каждого, кто пытается проникнуть в лес; другой подобный же вид арабы называют эссеик и ненавидят почти более первого. Его колосья очень крепко пристают к полотняной одежде, и их нельзя отодрать от нее ни в сухом состоянии, ни при мытье. Третий вид травы, тарбэ арабов, производит такие твердые семенные коробочки, что они разрезают обувь, вследствие чего крайне несносны для путешественника. Сюда присоединяются еще кустарники с шипами всякой величины и всякого рода, начиная от шипов мимоз длиной в 3 или 4 дюйма до маленьких изогнутых шипов набака или теряющего листья весной харази. В чащу леса можно проникнуть, не иначе как запасшись большими непромокаемыми сапогами; но при томительном зное эти последние становятся тяжелым грузом и не годятся для употребления в тех местах, где кустарники, чертополох и травы, сплотившись как бы в одну колючую ткань, останавливают всякое движение.

Несмотря на все это, попытаемся снова проникнуть в самую глубь леса. Там открывается перед нами совершенно новый мир; изумлению нашему нет конца. Взор беспокойно переходит с одного предмета на другой; станем ли мы следить глазами за птицей, украшенной яркими перьями, или остановим наш взор на душистых цветах, на грациозной антилопе, на земляной белке, золотистом жуке или на пестрой бабочке? Мы не в состоянии в один раз охватить все прекрасное, великолепное, что представляется нашему взору. Мы изумлены и восхищены поразительными формами и прелестью красок, которыми Творец наделил здесь все свои создания. Обитатели леса довершают всю его прелесть.

Кто может не испытывать живейшего удовольствия, видя, как блестящий дрозд (Lamprotornis), стально-синие перья которого отливают на солнце всевозможными цветами, перепрыгивает с ветки на ветку? Кто может следить равнодушно за полетом райской вдовушки (Vidua paradisea), когда она с трудом тянет по воздуху свой красивый, кажется, слишком огромный в сравнении с телом хвост?

Здесь слышатся самые разнообразные голоса и звуки. Начиная от смелого когтистого орла до блестящей, как смарагд, пчелки, все жужжит и чирикает, поет и щелкает во всех ветвях. Уже издали блестит из самой густой чащи ярко-карминово-красная грудь пурпурного сорокопута (Lanius erythrogaster); его замечательный призывный крик возбуждает внимание наблюдателя; он состоит из чистого, мелодического свиста, напоминающего свист иволги, за которым следует громкий, в высшей степени немелодичный скрип.

Мы тихонько подкрадываемся к птице и внезапно замечаем, что свист раздается с одной, а скрип — с другой стороны: самец и самка соединили свои голоса в один непрерывный, призывный крик. Сперва самец начинает свой свист, похожий на звуки флейты, а внимательная самка заканчивает дуэт своеобразным скрипом ^[78].

Высоко над землею, на верхушках больших деревьев, мы замечаем птицу-носорога (Tokus erythrorhynchus), которая во все стороны выкрикивает свою призывную песнь, как бы сзывая веселых гостей. Помогая себе забавными, как бы насильственными движениями верхней части туловища, она медленно начинает свое выкрикивание, состоящее из одного тона, но так разгорячается еще до конца песни, что уже не в состоянии следить головой за голосом, тогда как вначале при каждом возгласе низко кивала головой. Совершенно таким же образом звучит воркование миловидного земляного голубя, тоже, вероятно, высматривающего себе подругу. Мало в лесу певцов, а много крикунов, но громче всего остального раздается визг попугаев в лиственно-зеленой одежде.

Время от времени слышится особое завывание, производимое одним попадающимся здесь видом обезьян. Длиннохвостая мартышка (Cerkopithecus griseoviridis) несется смелыми прыжками по самым высоким ветвям стремящихся к небу деревьев; старый самец, изведавший все случайности жизни обезьян, опытный и хитрый, ведет потешно прыгающее стадо и время от времени сзывает громким возгласом. Дятлы барабанят; жужжат и стрекочут тысячи насекомых; змеи и ящерицы шелестят чешуей, и над всем этим шумят деревья.

Каждый шаг открывает перед нашим взором какое-нибудь новое чудо. Лишь немногие деревья представляют дупла, в которых птицы могли бы устраивать свои гнезда, и потому всеблагой Творец научил этих птиц строить себе жилища, в которых яйца почти так же безопасны, как в дупле. Одна из вьюрковых птиц, названная ткачиком за свое искусство вить гнезда из травы, шерсти и других материалов, прикрепляет искусственное жилище свое к самым гибким и упругим ветвям длинными и крепкими травяными стеблями, покрывает его конусовидной крышей, под которой оставляет трубчатое отверстие для входа, и спокойно дает ветру покачивать себя вместе со своим семейством.

Ни одна змея не может проникнуть в ее жилище; обезьяна не может похитить ее яйца, и вообще никакой разбойник не может угрожать им или птенцам; она живет безопасно и беззаботно, и когда маленькие ее начнут летать, весело проскользает с ними через узкое отверстие на чистый воздух. Другая птица, вечно шумящий Textor alecto, дальний родственник первой, величиною со скворца, наносит себе множество шиповатых ветвей, соединяет их в одно колючее целое, почти так же, как это делают наши сороки, и оставляет с одной стороны доступный лишь для себя вход во внутренность жилища, кажущегося снаружи составленным из одних шипов; внутри птица сглаживает его и возводит свод над своим сиденьем.

Нектарки также привешивают свое гнездышко к ветвям и так искусно вьют его из шерсти, что разрушить его довольно трудно; маленькие виды вьюрков наносят себе кучки сухой травы, которые никто из их врагов не признает даже за гнезда, и в них кладут свои яйца; козодои, полагаясь на свое оперение, похожее по цвету на кусок древесной коры, кладут два яйца на голую землю, так как и эти последние едва отличаются от окружающих предметов. Другие птицы выкапывают себе глубокие норы в отвесных земляных обрывах, а некоторые склеивают свои гнезда и на широких листьях различных деревьев. На одной пальме мы с удивлением находим много пар одного вида малых стрижей (Cypselus parvus), которые всегда возвращаются к длинностебельчатым, широким и изогнутым веерообразным листьям. Сверху нам бросается в глаза что-то белое; мы взбираемся на дерево и убеждаемся, что это не что иное, как гнезда этих маленьких пташек, замечательных быстротой своего полета. Гнездо составлено из волокон хлопка и приклеено в середине выемки листа. Почти на всех листьях мы находим то же самое. В иных гнездах лежат яйца, в других уже вылупившиеся птенцы. Гнезда такие плоские, что можно было бы опасаться, чтоб маленькие, беспомощные, едва вылупившиеся из яйца или еще отчасти заключенные в скорлупе создания не были выброшены вон из гнезда во время сильной бури.

Но всеблагой Творец, вечный заботливый отец всех живущих существ, вложил в душу маленького животного удивительный инстинкт для охранения своего семейства от опасности. Родители склеивают слюной как птенцов, так и яйца! Скольким разнообразным путям следует природа, и все они ведут к цели!