Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

Греческие священники, родом из Сирии, неоднократно посещали меня на моей квартире; это были люди крайне необразованные, хорошо знавшие по-арабски, но лишь настолько понимавшие по-гречески, чтобы отслужить обедню. Они вели строгую холостую жизнь.

Гораздо труднее было познакомиться с ближайшими моими соседями. По вечерам я проводил долгие часы на высочайшем пункте своего строения, т. е. на крыше павильона, помещавшегося на моей террасе, и оттуда стрелял летучих мышей, которые во множестве летали мимо меня. При этом я обозревал также ближайшие ко мне террасы и познакомился сначала с суровыми старухами, а потом с более молодыми и гораздо менее ворчливыми женщинами.

В особенности заинтересовала меня одна еще незамужняя дама по имени Варда, к которой как нельзя более шло ее имя, потому что «варда» означает «роза». Мать ее, по нашим понятиям, женщина еще молодая — лет тридцати пяти, по египетским воззрениям, считалась уже старухой, да и в самом деле обладала сварливостью и нахальным многоречием, столь отталкивающим у некоторых старух.

Первая наша стычка была довольно враждебного характера. Однажды в сумерки она пришла на террасу своего жилища и занималась там какими-то хозяйственными делами. Я сидел на своем обычном месте на высокой террасе, покуривал трубку отличного табака и преспокойно ее рассматривал, как вдруг старуха меня заметила; из груди ее вырвался громкий крик изумления и ярости; она хотела немедленно завесить себе лицо, но позабыла захватить с собой покрывало, выходя на террасу по своим домашним делам.

Это еще более усилило ее гнев, и она начала осыпать меня упреками и ругательствами: «Ах ты, бесстыдник, как ты смеешь торчать там наверху и оттуда глазеть в чужие гаремы? Разве в тебе нет уж ни стыда, ни совести, что ты так спокойно выслушиваешь мои слова? Убирайся проворней с крыши, потому что у меня здесь дело есть». — «Хорошо, госпожа, а я отсюда посмотрю на тебя».

Этот спокойный ответ привел ее в ярость. Не довольствуясь упреками, она прибегала к ругательствам и все энергичнее изливала на меня свою злобу. Я воспользовался своей старой системой укрощения строптивых, а именно сохранял с нею всевозможную вежливость, и, спокойно выслушав поток брани, сказал: «Неужели ты христианка?» — «Эль хамди лилляхи я рабби! (Благодарение Богу, господин!) Чем же мне быть более?» — «Ну, а я думал, что ты мусульманка, потому что ты так ругаешься, как только феллахские женщины, а не христианки. Христиане между собой общительны; и мы, франки, смолоду привыкли созерцать солнце лиц наших женщин, которое никогда не заволакивается от нас облаками покрывала. А ты, госпожа, пеняешь мне, что я с единоверной мне христианкой обхожусь иначе, чем с мусульманкой». — «Что ж, ты, может быть, и прав; но, по нашим обычаям, неприлично смотреть женщине в лицо; только я знаю уж, что вы, франки, бессовестные люди».

И хотя впоследствии мы со старухой были в довольно дружеских отношениях, но в диван своего жилища она меня никогда не пускала. Зато я очень часто посещал ее террасу и по нескольку минут болтал с ее прелестной дочерью, в высшей степени привлекательной девушкой, о которой я и теперь вспоминаю с удовольствием.

За исключением греческих попов и итальянца Филипони, все жильцы этой вэкалэ были купцы, торговавшие произведениями Нижнего Египта и отправлявшие их в Европу и Александрию.

2 июня мы ездили в деревушку Эсбэ, на берегу моря, к жившему там французскому инженеру д’Арно, который занимался расширением и укреплением одного форта, построенного для защиты устьев нильского рукава Борхаз. Француз принял нас очень любезно; к нам приветлива была и его возлюбленная — красивая арабка, которая, по-видимому, страшно скучала в этом уединенном углу. Господин Арно был так любезен, что показал нам множество разных, очень удобных и практичных снарядов и оружий, приготовляемых им для путешествия во Внутреннюю Африку. Потом он повел нас к основанному Наполеоном форту Эсбэ. Тут явно были заметны следы турецкого хозяйничанья; турки многое изменили, многое перестроили и вообще всячески постарались испортить укрепление. Д’Арно уверял нас, что именно все то, что турки пристроили к прежнему французскому форту, надлежало немедленно срыть. Несколько далее в море выстроил он еще небольшой новый форт, батареи которого могли обстреливать и узкие нильские рукава и дамиатский рейд. В этом меньшем форте все работы были уж закончены; между тем как для окончания большого форта, как он полагал, требовалось еще несколько лет, принимая во внимание медлительность турецких рабочих.

Несколько дней спустя барон фон Врэдэ поехал вперед в Александрию; я хотел проехать туда морем; но так как суда, идущие в море через нильские рукава, могут ходить по борхазам только при восточном или западном ветре, то мне пришлось еще некоторое время ждать в Дамиате. Нил в устье своем до того засорен песком, что фарватер здесь крайне не глубок. Известно, что в Средиземном море прилив и отлив довольно незначительны и, следовательно, не могут настолько изменять водостояния в нильском рукаве, чтобы от этого зависело большее или меньшее удобство судоходства. С марта по июнь, во время низшего нильского уровня, при северном ветре морская вода заливает иногда нильский рукав до самого Дамиата и даже иногда несколько далее.

Мне пришлось прожить однообразно и скучнейшим образом в Дамиате до 22 июня, несмотря на то что пребывание в этом городе сделалось для меня еще более неприятным вследствие плутовства и всякого рода мошенничеств австрийского консульского агента Кагиля. 22 июля я сел на барку, шедшую в Александрию и ожидавшую только попутного ветра.

Конструкция этой барки была почти та же, что и других больших грузовых нильских судов, но только наша теперешняя была обширнее и с более высокими бортами. Палубы не было, но зато было три латинских паруса, из которых два передних отличались непомерной величиной. На таких судах ходят отсюда даже в Сирию, хотя капитан едва понимает значение компаса и плохо владеет им. Экипаж наш состоял из 14 матросов, одного мустаамеля (штурмана) и реиса — все народ крепкий, сильный, но, как все моряки, добродушный и открытый.

В Дамиате барка уже захватила несколько тысяч центнеров риса, но намерена была на рейде нагрузить еще больше, так как с полным грузом не могла бы пройти через борхазы. За мой проезд вместе с прислугой и со всем багажом до Александрии спросили всего 100 пиастров. О каюте, разумеется, не было и помину. Все пассажиры, которых набралось до 20 человек, расположились со своими ковриками на рисовых тюках. Мы вышли в море только 25 июня. Море волновалось так сильно, что едва было возможно нагружать рис, привозимый к барке на маленьких лодках.

Общество наше состояло большей частью из жителей города Дамиата. Большинство их были левантинские купцы; кроме того, было несколько гречанок и из них две очень красивые молодые женщины. Один старый левантинский греховодник путешествовал в сопровождении негритянки, вероятно, своей невольницы, которую он тщательно скрывал от любопытных взоров барочной публики. По-видимому, и нам, христианам, не желал он показывать свою черную красавицу, потому что один раз, когда мы случайно подошли к ней, он повелительно закричал ей, чтобы она плотнее укуталась в свою милаие.

Мне не было никакого дела до ревности этого уже поседевшего, но все еще пламенного любовника, но зато мой немец-слуга сильно заинтересовался этим обстоятельством. Карл проклинал опасливость старика, хотя уверял, что наперед знает, что негритянка стара и дурна. Со скуки Карл произнес, обращаясь к ревнивцу, разумевшему только по-арабски, длинную речь на немецком языке, в которой весьма резко отзывался о ревнивых дураках и надеялся, что сильное волнение и качка вскоре причинят ему морскую болезнь. Так и случилось. Подняли якорь, распустили треугольные паруса — ветер был нам почти противный — и решились лавировать. Поэтому сначала мы шли в открытое море, пока почти совсем не потеряли из виду берег; потом опять повернули к земле и снова должны были выйти в море.