Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

Барка стонала и трещала по всем швам; она ныряла и прыгала по волнам, страшно качаясь. Расходившиеся волны так сильно обдавали нас своей горькой пеной, что вскоре все мы насквозь промокли. Меня отлично защищала от непогоды превосходная венгерская бунда, а Карл укутался в свои ковры. Желание его давно уже исполнилось: более половины пассажиров страдало морской болезнью.

Черная красавица чуть ли не прежде всех отдала свою дань разгневанному Нептуну. Судорожно ухватившись за борт, она со стоном и вздохами подвергалась неизбежной участи; при этом она по необходимости должна была устранить свое покрывало; в одно мгновение ока мой проворный Карл был около нее и спокойно покуривал свою трубку, подсмеиваясь над болезненными гримасами негритянки. Жаль, что старик не мог видеть, с каким удовольствием Карл отошел от его красавицы, достаточно осмотрев ее черное, безобразное, исковерканное судорогами лицо. Но бедняк ничего не мог видеть, потому что под влиянием той же необходимости валялся на другом конце барки, совершенно измученный усилиями своих пищеварительных органов.

«Ну что?» — спросил я, когда Карл воротился на свое место. «О, безобразная, я еще не видывал подобной; но сделайте одолжение, скажите мне, как сказать по-арабски: „Я видел черную“». — «Ана ашуфту эль соодэ». — «Ну хорошо; постой же ты, старый дружище, я тебе это известие доложу на твоем собственном языке». Карл ушел и через минуту сел около ревнивца, который между тем, совсем разбитый, пробовал подкрепить свои силы трубкой доброго табаку. «Саламат!» (Приветствую тебя!) — «Аллах селлемак! (Бог тебя приветствуй!) Чего тебе надо?» — «Мафиш гаджэ, ауус келлемак ана ашуфту эль соодэ». (Ничего, хотел только сказать тебе, что видел твою черную.) В ответ на это последовало такое турецкое ругательство, которого я ради приличия не привожу в печати.

Несмотря на морскую бурю, у них чуть не дошло до свалки, и легко могло случиться, что они доставили бы нам препотешное зрелище, если бы я не приказал раздосадованному Карлу успокоиться и не запретил бы ему подвергать дальнейшим оскорблениям разобиженного жителя Востока.

Во время этого скучнейшего переезда было и еще несколько довольно забавных сцен, которые на минуту дозволяли нам забывать наше плачевное положение; а оно было поистине плачевно: ветер нисколько не ослабевал и хотя не переходил в настоящий шторм, однако же постоянно был настолько силен, что подкидывал нашу барку, как мячик, то и дело обдавая нас морской водой. Наши матросы усердно выкачивали воду, но этому просто конца не было. Промокшие пассажиры проклинали свою судьбу и коварство моря. Кораблик наш непрерывно лавировал; ночь наступила прежде, чем мы успели отойти от дамиатской гавани на 2 мили. К счастью, мы, немцы, не страдали от морской болезни; не знаю, чему мы этим были обязаны: крепкому ли своему телосложению или благодетельному действию кипрского вина, которое мы пили в изобилии. Должно быть, оно же нас и успокоило, потому что в тревожном состоянии мы едва ли могли бы уснуть.

На следующий день, когда мы проснулись, солнце было уже высоко над морем. Ветер спал, но вскоре поднялся опять с той же силой, как накануне. Путешественники, вымокшие и изнемогшие от тошноты, были крайне жалки, но их печальные лица нас, немцев, только забавляли и веселили.

Этот переезд длился целых четыре дня и под конец всем страшно надоел. Направление корабля много раз изменялось, мы часто то приближались к берегу и плыли вдоль него, то снова от него удалялись, и земля была едва видна; притом погода была все время такая отвратительная, что всякое терпение истощилось.

Наконец на пятый день странствия положение наше улучшилось, и мы на восходе солнца очутились на высоте Решида (Розетты), высокие минареты которого, окруженные пальмами, были видны нам с корабля. Близ устьев нильского рукава море было очень мутно; несмотря на то что уровень реки был в это время самый низкий и воды в нем было немного, однако она была довольно чиста. Во время половодья нильская вода изливается в море в таком количестве, что на расстоянии нескольких часов езды от египетского берега можно ее не только отличать глазами, но даже пить. Это интересное явление подтверждали мне многие очевидцы.

Вместе с нами из Борхаза выехало множество судов, нагруженных дынями и шедших также в Александрию. Дыни с берегов озера Брурлос ^[25] считаются наилучшими во всем Египте; они возделываются в большом количестве на песчаных дюнах у моря и поблизости озера. В Александрии за один зильбергрош можно купить очень большую превосходную дыню. Арбузы или пастеки за сладость и сочность свою ценятся выше, чем дыни.

Через несколько часов после солнечного восхода поднялся сильный северный ветер, вполне благоприятный для нашего путешествия. В полдень мы прошли мимо интересного в историческом отношении форта Абукир ^[26]; несколько часов спустя мы завидели Помпееву колонну, высящуюся на горизонте из-за моря домов Александрии. Мы вошли в новую гавань и полюбовались прелестным видом на город с его иглами Клеопатры, маяком и прибрежным замком вице-короля. Реис нашей барки счастливо миновал опасный вход в гавань; барка благополучно прошла через всю широкую гавань и бросила якорь у самой набережной. Явился карантинный офицер, осмотрел наши бумаги и выдал нам pratica (дозволение съехать на берег).

2 июля. Мы поместились в просторном доме, нанятом для нас бароном Врэдэ в предместье города. Доктор Рейц передал мне письмо с родины и доставил мне несколько интересных знакомств. Между прочим, мы посетили одно левантинское семейство, которое охотно принимало у себя нашего соотечественника. Отец этого семейства желал отдать замуж одну из своих взрослых дочерей за доктора Рейца, но только, по египетскому обычаю, распространяющемуся, как видно, и на левантинских христиан, требовал за нее тысячу талеров — вероятно, за приданое и убытки. Девушки были дивно хороши и, по мнению своего отца, стоили более тысячи талеров. Но мы, европейцы, даже и в Египте не можем видеть без отвращения такого торга женщинами, почему этот брак и не состоялся.

Я получил несколько писем из Вены от барона Мюллера. Он так распорядился, что поездка нескольких натуралистов во Внутреннюю Африку отныне получила пышный титул «третьей ученой экспедиции высокородного барона доктора И. В. фон Мюллера в Центральную Африку». Зачем он окрестил нашу предполагаемую поездку «третьей ученой экспедицией» — я никогда не мог понять. Он обещал мне прислать как можно больше спутников, непременно молодых и смышленых людей, а я обязался составить подробную смету издержек, которую впоследствии и доставил ему. По-видимому, заметно было, что «экспедиция» собиралась в грандиозных размерах. Я нисколько не сомневался, что барон Мюллер в состоянии был довести до конца это трудное предприятие. Он рассказывал мне о своем значительном богатстве и не раз повторял, что исследование Внутренней Африки он поставил главной задачей своей жизни. Кроме того, все его решения на этот счет лежали передо мной в виде печатных листков. Вот что было сказано в апрельской книжке заседаний Императорской Академии наук за 1849 г. в статье под заглавием: «Отчет о некоторых замечательных моментах ученого путешествия по Африке, предпринятого с 1845 по 1849 г. доктором И. В. бароном фон Мюллером».

«Прибыв в Египет, снарядил я третью ученую экспедицию под начальством моего секретаря господина Альфреда Брема, сына нашего знаменитого орнитолога. Экспедиция эта предназначается для поездки на Белый Нил и для приготовительных работ к моему собственному предстоящему путешествию, которое начнется через два месяца ^[27]. Путешествие начнется с Египта, где уже собрались все члены экспедиции ^[28], ожидающие только прибытия из Европы заказанных математических и астрономических инструментов, чтобы отправиться во Внутреннюю Африку».