Старатели - Джаникян Ариэль

При взгляде на Кларенса и Этель казалось, что на дворе снова девяносто шестой, ведь два года назад таким же мартовским днем они отправились в свадебное путешествие в экипаже с развевающимися желтыми лентами. Тогда будущее новобрачных вызывало серьезные опасения. Теперь пожалеть можно было только тех, кто остался на крыльце и кричал им вдогонку: «Ну, с богом!»

Повозка исчезла вдали. Пыль улеглась. Ферму накрыла привычная тишина. Привычное оцепенение. Элис вернулась к виноградным шпалерам, залитым лучами слепящего солнца. К стойлу Мопси, которое, с золотом или без золота, все равно нельзя было вычистить, не взяв в руки лопату.

Вечером, когда виноградные лозы отбросили на землю резкие тени, Элис, взглянув на свои руки, увидела на ладонях паутинку черных линий и содрогнулась.

Ее сестра стала богатой и счастливой.

А что это дало ей?

Она не будет голодать. Ее родители не потеряют ферму. Но прошел целый год. Элис исполнилось двадцать. В ней проснулись новые желания.

Когда пришла весть из Сиэтла, Элис в тишине сидела на пороге кухни и, нежась в лучах солнца, читала Библию. Церковь на Шестой улице объявила конкурс на лучшую декламацию, и Элис внесла свое имя в список участников. Несколько лет назад, в те невинные времена, когда приз в три доллара казался целым состоянием, она как-то даже заняла первое место.

В этот раз Элис не видела мальчишку-посыльного. Не видела его пытливого взгляда, клетчатой кепки. Но когда она вошла в гостиную, Мойе и Пойе сидели будто громом пораженные. Они только что получили телеграмму, и это было странно – им никогда не приходили телеграммы. Заметив Элис, Пойе взял желтоватый листок бумаги, протянул ей и произнес только одно слово: «Этель».

Прибыли Сиэтл. Корабль уходит вторник.

Купили третий билет. Пришлите Кроху.

Элис чуть не подпрыгнула от удивления. Все как в прошлом году, только теперь это касалось лично ее. На этот раз Элис читала сообщение и отказывалась ему верить. Она вдумывалась в каждое слово, всматривалась в пробелы. Несколько недель назад, когда они паковали чемоданы, Элис предложила по ехать на север с Этель и Кларенсом, но Этель ей отказала. Этель отнюдь не была легкомысленной. Взять и передумать – это совсем не в ее привычках.

Мойе и Пойе были озадачены. Дейзи бушевала. У нее было много причин радоваться помолвке с Эдом Келлером, и, среди прочего, ее грела мысль, что она уедет, а занудная старшая сестра останется дома. Теперь Дейзи носилась по кухне, восклицая: «Кроха? Кроха? Кому нужна Кроха?» – таким тоном, будто это был философский вопрос, на который невозможно найти ответ.

Правдоподобная версия появилась только через несколько минут, но никто не высказал ее прямо. Первой об этом заговорила обеспокоенная Мойе. Этель и Кларенс, осторожно сказала она, женаты уже два года. В положении Этель возможно некоторое изменение, из-за которого ей может срочно понадобиться присутствие женщины. Но это было нелепо. Если все так, о путешествии не могло быть и речи. Клондайк шутя убивал дюжих мужчин. Губил целые табуны лошадей. Заставлял даже самых осторожных людей оступиться и сбрасывал их с высоченных гор. Сама Этель зимой рассказывала им о трагической судьбе юной красавицы из Фресно, не старше восемнадцати лет, которая последовала за мужем на север с двумя младенцами, завернутыми в одеяла. К несчастью, она недооценила суровость пути, и всего через две недели ей пришлось вернуться домой; на лице ее отпечаталось горе, а заворачивать в одеяла уже было некого.

– Поезжай в Сиэтл, – голос у Мойе был тихий и хриплый, – скажи Этель отпустить Кларенса одного. Она должна вернуться домой и жить с нами.

– Думаешь, я смогу ее убедить? – спросила Элис. – Если они с Кларенсом уже все решили.

– Она не в своем уме, – отрезала Мойе. – Один раз вернулась из Клондайка жива-невредима и теперь считает, что ей все нипочем.

– Но если она будет настаивать?

Они посмотрели друг на друга, и Мойе, уступив, отвела взгляд. Обе знали, что Этель обязательно будет настаивать. Мать и дочь понимали друг друга без слов. Но именно поэтому они поняли и еще кое-что. Обеим было ясно, что если бы Мойе любила больше всех не Этель, а Элис, она бы добавила: постарайся во что бы то ни стало привезти Этель домой, но если она будет стоять на своем и все равно поедет на север, то ни в коем случае не отправляйся с ней. Но Мойе не могла этого сказать. Ведь окажись она права и Этель в самом деле носит под сердцем ребенка и нуждается в помощи, Мойе никак не могла лишить ее этой помощи, запретив Элис ехать с сестрой. Пусть даже это ставило под угрозу жизнь самой Элис.

Наконец Элис нарушила молчание, освобождая мать от моральных терзаний:

– Поезд уходит завтра в восемь утра. К вечеру я уже буду в Сиэтле. Нельзя терять ни минуты.

Будто издалека до нее донеслись голоса Пойе, Мойе и Дейзи и тут же стали затухать, как отзвук крика медленно тонет в колодце. Элис окинула комнату и семью небрежным, даже немного злорадным взглядом. У задней двери замер ее вечный стул. Шаткий. Тонконогий. Светлая сосновая древесина сияла в солнечном пятне. Он был отодвинут от стола – так она его оставила, когда поднялась. Целую неделю Элис усаживалась на этот стул, развернув на коленях историю приключений Моисея. Теперь конкурс на Шестой улице придется пропустить, а заодно, быть может, весь следующий год – во всяком случае, она представляла все именно так. Не беда. Взамен она получит кое-что получше. Носки ее ботинок уже смотрели в сторону двери.

Поезд несся на север. Мимо ферм, мимо рек и нескончаемых миль высокой жесткой травы. За окнами тянулись зеленые просторы, а паровоз уносил Элис все дальше от дома – она еще никогда не уезжала так далеко.

В вагонах стоял страшный гвалт. Почти все места занимали молодые мужчины, жаждавшие примкнуть к золотой лихорадке. Они вставали коленями на сиденья и, перегнувшись через спинки кресел, говорили все разом. Они задавали друг другу вопросы и распространяли недостоверные ответы дальше по составу. С Элис никто не разговаривал. Мойе и Пойе боялись оставлять ее одну в шумной толпе и велели всю дорогу не отходить от их соседей – пожилой пары, оказавшейся в том же поезде. Но мужчины ее словно и не замечали. В лучшем случае извинялись, когда больно толкали в плечо. Они полагали, что Элис не имеет отношения к их полной приключений кипучей жизни. Тем хуже для них, ведь Элис, проведя восемь месяцев в компании Кларенса и Этель, стала ходячим справочником по всем деталям маршрута на север.

По крыше вагона, оставляя вытянутые отметины, застучали капли дождя. Поезд сделал остановку в Портленде, где на улицах была грязь, и Элис промочила ноги.

Наконец из сумерек, словно из засады, вынырнула конечная станция. На платформе собралась толпа: мужчины и женщины сплошь в серых плащах и черных шляпах, лишь кое-где разбавленных яркими пятнами. Но воздух все равно был полон каким-то радостным предвкушением, надеждой, побеждавшей пасмурную погоду.

У двери вагона Элис попрощалась с соседями и нашла в толпе Кларенса и Этель. Хоть повода сомневаться не было, она все же почувствовала облегчение – значит, Этель в самом деле за ней посылала.

– А вот и я! – закричала Элис, бросилась к ним и расцеловала обоих. Она решила оставить все расспросы на потом, а сейчас выказать боевой настрой. – Я так и знала, что вы будете слишком сильно по мне скучать. – Она оперлась рукой на плечо Этель и подняла ногу, показывая ботинок: – Смотрите, я уже вся в грязи. Разве не доказательство моей тяги к приключениям?

– Выброси их в ближайший мусорный бак, – сказал Кларенс. – Если они в Калифорнии не справляются, то на Аляске от них точно не будет толку.

Носильщик принес сумку Элис. Кларенс поднял ее и сделал вид, будто надорвал плечо.

– Не издевайся над ней, она столько к нам ехала, – пожурила его Этель и тут же обратилась к Элис: – Дома все здоровы?