Старатели - Джаникян Ариэль

Потянув за цепочку на шее, она достала из-под платья маленький клеенчатый кошелек. Двумя пальцами она выудила из него бумажку, развернула и положила рядом с четырьмя купчими Кларенса свою – на сорок два фута земли.

– Вот, – с глубоким благоговением в голосе произнес Кларенс. – Я хочу, чтобы вы все как следует рассмотрели эти бумаги. Все это в равной степени принадлежит и семье Берри, и семье Буш. Все мы не покладая рук трудились на наших фермах. Но больше нам так жить не придется. Я не погрешу против истины, если скажу, что смотрю на эти бумаги и вижу наше спасение.

Этель вернулась на свое место, раскрасневшись от удовольствия. Должно быть, это невероятное чувство, подумала Элис, – знать, что твоя семья тобой гордится. Знать, что ты всех их спасла. Сама она никогда такого не испытает.

– Если бы не Кларенс, ты бы так и скрывала свое сокровище, – тоном шутливого осуждения произнесла она, склонившись к сестре. – Ты не написала об этом ни слова. Я узнала только из газет. Я и подумать не могла, что ты все это время носила такую бумагу под платьем.

Этель поправила воротник и покраснела еще сильнее.

– Ну, это просто для безопасности.

– И правильно. Это же твое состояние.

– Состояние, скажешь тоже. – Этель снова смутилась. – Это просто формальность. Кларенс и Антон неправильно отмерили пятый участок, а правила очень строгие: ровно пятьсот футов вдоль ручья, не больше и не меньше. Когда канадские чиновники обнаружили, что Кларенс ошибся, они не позволили ни ему, ни Штандеру взять излишек себе, и тогда они решили записать его на мое имя. Иначе из Доусона сразу повалила бы орда желающих застолбить землю, а этого не хотел даже Штандер. Так что у них просто не было выбора. Это не значит, что я сейчас вдруг открою собственное дело.

– Я все равно думаю, что ты теперь ужасно солидная.

– Элис, перестань, – со смехом покачала головой Этель. – Ладно, скажем по-другому. Как Кларенс говорит, это моя награда за то, что я отправилась с мужем на дикий север.

– И что, – Элис перешла на притворно официальный тон, – много там золота, на твоем излишке?

– А как же иначе, – со встречным лукавством сказала Этель, – ручей же не зря называется Эльдорадо.

– Дай посмотреть.

В голосе Элис вдруг зазвучала неудержимая страсть, и Этель ответила ей грустным взглядом. Она снова достала из-под платья клеенчатый кошелек. Снова вынула из него купчую и протянула сестре. Ничего особенного, просто кусок бумаги, причем удивительно маленький. По размеру и плотности совсем как обычный почтовый листок. Но над резкой прямой чертой кто-то уверенной рукой жирно вывел черными чернилами имя Этель Буш Берри. Рядом были указаны координаты. Название ручья. Местоположение излишка. В правом нижнем углу стояла подпись канадского чиновника по имени Уильям Огилви и кроваво-красная печать.

Интересно, что Этель чувствует? Элис не могла поверить своим глазам. Ее родная, милая сестра. Она слегка дотронулась до документа и ощутила болезненную тоску. Просто кусок бумаги. Или нет. В нем была сила, которую теперь впитала в себя Этель. Купчая опиралась на законы сразу двух стран. Тем, кто умел ее читать, она говорила о деньгах. Для тех, кто умел играть по-крупному, она была билетом в новую жизнь.

Элис вернула листок Этель, и ей показалось, будто из нее выкачали весь воздух. Грудь сдавило. Глаза затуманились. Не ужели это правда ее сестра?

Она подумала: а кем бы я была, что бы чувствовала, будь у меня такое состояние?

Конечно, Элис понимала, что не имеет права завидовать. Кларенс и Этель были слишком добрыми, слишком безоглядно щедрыми.

В понедельник, через неделю после радостного возвращения, Кларенс и Пойе верхом поехали во Фресно, Пойе сел за огромный стол красного дерева рядом со своим зятем, а тот от его имени выплатил весь остаток по закладной. Страшное будущее, которое они так долго себе представляли, исчезло навсегда, как грязная вода, впитавшаяся в землю. Когда Пойе вернулся из банка, казалось, он помолодел лет на десять, – таким в Сельме его ни разу не видели с тех самых пор, как он здесь поселился.

Каждые выходные Этель и Кларенс отправлялись в город за покупками. Они снова и снова заполняли кладовые солониной, консервированными устрицами, галетами, солеными огурцами и другими восхитительными продуктами. По вечерам они сидели на крыльце дома Берри и беседовали с гостями. Они всегда были рады помочь со сбором фруктов. Кларенс вместе с отцом даже расчистил канал Лоун-Три в том месте, где вдруг обвалился грунт, хотя сам постоянно напоминал обеим семьям, что теперь они могут не заниматься такой работой.

В октябре, как раз перед тем как водные артерии в Клондайке должны были замерзнуть, Кларенс отправил на север своего младшего брата Генри. Планировалось, что Генри перезимует на приисках и вместо Кларенса проследит за тем, как ведется добыча золота: Кларенс считал, что его деловой партнер, Антон Штандер, слишком долго оставался за главного. Прощаясь, Генри, как всегда, был очарователен: он сказал матери, что плакать о нем не нужно, ведь шансы, что он утонет, всего пятьдесят на пятьдесят, а что заболеет за зиму – и вовсе сорок на шестьдесят. Но для Фрэнка Берри его отъезд стал последней каплей, и после месяцев молчания он все же взорвался, дав волю зависти и уязвленной гордости. Он заявил Кларенсу, что на север должен был отправиться он, – во-первых, потому что он старше, а во-вторых, потому что без него всех этих разговоров о золоте вообще не было бы. Фрэнк бушевал, кричал и уже не стеснялся унизиться до просьб. В результате, хотя с самого возвращения Кларенса старший брат только и делал, что злился, Кларенс пообещал, что весной, когда они с Этель вернутся к себе на прииски, Фрэнк тоже поедет с ними.

Элис даже не успела как следует ему позавидовать: наступил новый 1898 год, и стало происходить что-то странное. Бывшую кровать Генри в доме Берри занял некто по имени Эдвард Келлер. Это был знакомый Кларенса, который поначалу даже успел разделить с ним и Антоном Штандером купчую на пятый участок на Эльдорадо, но потом решил, что жизнь старателя не для него. Тогда они по-дружески расторгли сделку, и Кларенс был так доволен прибылью, которую с тех пор получил, что пригласил Эда Келлера, собиравшегося снова обосноваться в Лос-Анджелесе, по пути остановиться у него в доме. И Элис неожиданно оказалась в центре семейной суеты. Когда Буши приходили к Берри на ужин, ее непременно сажали с ним рядом. По вечерам ее стали просить развлекать гостей чтением газеты, хотя обычно этим занимался Пойе. Все ее незначительные школьные достижения, о которых годами никто не упоминал, вдруг стали предметом теплых воспоминаний на общем завтраке в доме родителей.

Несмотря на молчаливое давление, Элис не была уверена, что ей стоит выходить замуж за Эда Келлера, и мучительные сомнения не давали ей спать по ночам. Да, он был богат, но еще тщеславен, ограничен в суждениях и, кажется, попросту глуп. Его бегающие глаза будто постоянно выискивали малейшие признаки неуважения, а манерам недоставало лоска и изящества. Как-то раз, выиграв в карты, он поцеловал Элис руку, и она почувствовала, как до самого плеча пробежала волна отвращения. Но внешне, продолжая все это обдумывать, она старалась сохранять бодрый вид и ни с кем не делилась своими соображениями. Ах, если бы она с кем-нибудь поделилась! Тогда она не почувствовала бы такого унижения, когда после этого двухнедельного представления Эд Келлер стал открыто ухаживать за Дейзи, круглой, мягкой и розовощекой, – наверное, подумала Элис, рядом с такой и хочется примоститься после того, как несколько лет спал в палатке на валунах. Роман быстро расправил крылья, и через месяц они уже были помолвлены.

Элис выдержала удар. Она не упала духом. Когда она родилась – это случилось в холодных сырых лесах округа Пласер, где Пойе работал в компании, занимавшейся лесозаготовками, и ему платили так мало, что семья практически голодала, – она была совсем худенькой, меньше, чем ее двойняшка Энни, и все время хныкала. Этель стала заботиться о младшей сестренке и каждую ночь укладывать ее к себе в постель, ведь однажды она услышала, как Мойе и Пойе говорят, что крошка Элис может умереть. А она выжила. Она была за это благодарна. А еще с тех пор не сомневалась, что может выдержать все на свете. Она вскинула голову. Да, Эд Келлер действительно был богат, но все его деньги были деньгами Кларенса.