Старатели - Джаникян Ариэль

– Она малость торопит события, – заявила Дейзи. – Видно, от напряжения у нее слегка поплыла голова.

Элис вырвала письмо из рук недостойной сестры и аккуратно сложила.

– Уж понятно, ты в это не поверишь, – спокойно сказала Элис. Она не могла всерьез отчитать родителей. А вот Дейзи отчитать можно. – Ты считаешь, что только с тобой может случиться что-нибудь невероятное.

Всего несколько минут назад, в те мучительные мгновения, когда Элис, стоя во дворе, думала, что держит в руках письмо из банка, ее одолевал горестный смех. Теперь же, высокомерно выдыхая сквозь зубы, она полностью владела собой. Ей было всего девятнадцать, лицо ее – она это знала – было худым и усталым, а фигура крепкой, но вовсе не изящной – слишком часто на обед у нее был лишь кусок хлеба. Элис была средней из сестер. Младшая, шестнадцатилетняя Дейзи, для родителей всегда оставалась ребенком, их «пышечкой». Энни, двойняшка Элис, самая красивая в семье, с темными соблазнительными глазами и высокой грудью, три года назад вышла замуж за Уильяма Карсвелла, бакалейщика из Иллинойса, и избавилась от работы по дому и на ферме – от всего, что она презрительно называла «нудятиной». Старшей, невзрачной Этель, недавно исполнилось двадцать три года. И она всегда была ненаглядной доченькой, чудесной, трудолюбивой, моральным ориентиром семьи, и любили ее все – включая Элис.

А сама Элис – какой была она? Талантов у нее не имелось. Она не умела петь. Не умела рисовать. В школе ей никогда не приходилось краснеть, но она ничем не выделялась. В церкви на Фронт-стрит ей каждую неделю говорили о том, как ее душа важна для Бога, правда, – и это было уже не так лестно – не больше, чем все прочие души. Но сейчас Элис чувствовала собственную значимость. Словно это ощущение дремало, а письмо Этель пробудило его от спячки.

Она окинула взглядом родных. Пойе – вечно опущенные плечи, сломленный. Мойе – с мягким, но каким-то пришибленным выражением лица, похожая на кролика. Дейзи – розовые щеки, пухлые губы, в голове карусель пустячных, тщеславных мыслей. Элис всех их любила. Но они были безнадежны.

– Как вы не понимаете, – в последний раз попыталась она, – Этель и Кларенс вытащат нас со дна.

Однако их невозможно было расшевелить. Настал поворотный момент, послышался зов, но ее родители и сестра были просто не в состоянии измениться.

Дорогая семья, это не первоапрельская шутка.

Так начиналось первое письмо от Этель. Это волшебное письмо, написанное синими чернилами, Элис несколько недель носила у себя в кармане. За ним последовало невыносимое молчание – наверное, корабли с почтой задержались, – но наконец в середине мая в Сельму пришло второе письмо, а следом еще три, два вместе, третье немного погодя.

Добыча идет превосходно, писала Этель. На третьем участке уже ничего не осталось. Мы продвинулись дальше и стали копать на четвертом, почти дошли до коренной породы, и только представьте! Золотой песок тут бьет из земли, как гейзер. Каждая промывка на сотни долларов. За вычетом расходов мы рассчитываем привезти домой двадцать тысяч чистыми.

В следующем письме: золотые жилы даже богаче, чем мы думали. Кларенс принес корзину гравия, и я, счастливая, сижу на своем табурете и выбираю самородки, словно изюм. Пойе, не беспокойся о закладной. Кларенс выплатит все, что осталось, как только мы приедем домой. Дейзи, Элис, не спешите выходить замуж. Если вы немного подождете, я познакомлю вас с очень достойными молодыми людьми, с которыми мы тут встретились.

И внизу страницы торопливый постскриптум: кажется, я бы ла не права, когда написала про двадцать тысяч, на самом деле в три раза больше.

Бедные родители. Хорошие новости лились непрерывным потоком. Требовалось все более изощренное искусство недоверия, чтобы находить причины в них сомневаться.

Особенно заметно это стало двенадцатого июня, когда рыжий мужчина на пегой лошади наконец въехал к ним во двор и вручил Пойе уведомление из банка. Казалось бы, Пойе следовало самодовольно усмехнуться, но нет. К удивлению Элис, он с готовностью признал свое поражение.

– Мы трудились на этой ферме одиннадцать лет, – сказал он, – но время вышло. Простите, мои дорогие. Землю придется отдать.

Элис потратила целый день, чтобы уговорить его срочно написать в банк и объяснить, что у его зятя есть наличные деньги. Но даже после этого Пойе стоял на своем.

– Я их как будто обманываю, – сказал он.

Элис закрыла лицо руками и попросила Бога даровать ей терпение.

Наконец в самом начале лета Этель нанесла последний удар. Они с Кларенсом собираются приехать домой. Они провели в Клондайке целых пятнадцать месяцев. Кларенс решил, что у них скопилось слишком много золота, чтобы оставаться еще на один сезон. Пора превратить золото в деньги. Они уже купили места на ближайший корабль.

17 июля 1897 года пароход «Портленд» подошел к Сиэтлу. На пристани столпились сотни зевак. Кто бы мог подумать, что возвращение Этель и Кларенса в Штаты станет важным событием не только для их родных, но и для всех их сограждан? Уж точно не семья Буш. Но новости о клондайкском золоте уже разлетелись по всей стране. Образ золота, заточенного в северных льдах, воскресил едва не угасший дух искательства приключений. Прибытие в гавань первого парохода, того самого, на котором плыли и Этель с Кларенсом, сопровождалось самыми невероятными газетными заголовками: «ПАРОХОД “ПОРТ ЛЕНД” ВОЗВРАЩАЕТСЯ ИЗ КЛОНДАЙКА С ТОННОЙ ЗОЛОТА НА БОРТУ». Нет, это слишком много, говорили люди, газеты врут. И газеты в самом деле наврали. На борту было почти две тонны золота.

Пристань раскачивалась от яростного восторга толпы. Де ти сидели длинными рядами и сосали конфеты. Женщины плакали не стесняясь. Впереди всех стоял мэр, и весь мир взирал из-за его спины на корабль. Экономика так и не оправилась после биржевого краха девяносто третьего года, и хуже всего приходилось фермерам. Но приток чистого золота обещал вновь расшевелить рынок или, во всяком случае, встряхнуть закоснелый золотой стандарт, в котором многие видели причину всех бед. Новое золото всегда означало движение, подъем, перемены, и все эти перспективы кружили головы.

Сходни упали на пристань, и аргонавты стали спускаться на берег. «Сан-Франциско кроникл» живописала их как «грязных, оборванных героев»: спутанные сальные волосы, забрызганные чем-то белым, одежда в пятнах грязи. Одни тащили закатанные в одеяла слитки золота, такие тяжелые, что каждый приходилось нести вдвоем. У других были жестянки и старые кожаные сапоги, заткнутые сверху носками и набитые самородками. В банках, накрытых писчей бумагой и обвязанных бечевкой, везли золотой песок.

Кларенс и Этель были одними из самых богатых. На пару с Антоном Штандером, своим австрийским компаньоном, Кларенс владел половиной дохода с третьего, четвертого, пятого и шестого участков на ручье Эльдорадо – возможно, самом богатом ручье на планете.

Этель от них тоже не отставала. Хотя в письмах она ни словом об этом не обмолвилась, повсюду судачили, что и она привезла домой маленький кусочек Клондайка. Не целый участок, то есть, согласно закону, пятьсот футов земли, а так называемый излишек – такие появлялись, если изначально старатель застолбил участок больше разрешенной длины. Этель принадлежали сорок два фута земли между пятым и шестым участками на ручье Эльдорадо, поскольку в прошлом году Антон и Кларенс ошиблись, отмеряя пятый участок, а в начале весны проверяющий, направленный канадским правительством, обнаружил эту ошибку.

Репортеры хотели знать все. Они спрашивали, что Этель собирается купить на деньги, добытые из ее земли, а в конце интервью шутливо интересовались, не даст ли она им в долг. Она всем нравилась. Ее уважали. Она стала первой белой женщиной, отправившейся в Клондайк, и весь ее образ соответствовал этому званию: веселая, находчивая и, разумеется, – этот эпитет журналисты повторяли на все лады – несгибаемая. Элис нисколько не удивлялась. Это ведь была Этель, ее неподражаемая сестра. Однажды она, будучи совсем малышкой, упала в обморок, когда мыла полы, потому что отказывалась выпить хоть каплю воды, пока не надраит всю кухню. А в другой раз, когда ей было всего четырнадцать, она ушла в спальню, заперла дверь, сказала, чтобы никто не смел ничего для нее делать, а потом чуть не умерла от свинки. Теперь же Этель была не только смелой, стойкой и скромной, но еще и успешной. Вскоре стало казаться, что ни один разговор о Клондайке не обходится без пары теплых слов об Этель. Как однажды с тихим восхищением заметил Пойе, невозможно было взять газету и не наткнуться на имена мистера и миссис Кларенс Берри.