Старатели - Джаникян Ариэль

Теперь, когда прошло уже несколько солнечных летних недель, Элис, несмотря на внешнюю радость, ощущала какое-то странное беспокойство. Неужели встреча правда ее пугает? Этель за всю жизнь не сказала ей ни одного грубого слова. Их давний сосед, Кларенс Джесси Берри, до тридцати лет был никем, одним из множества незадачливых фермеров, известным только тем, что потерял восемьдесят акров земли в Кингсбурге, когда впервые рухнули цены на фрукты.

Но сегодня Элис стояла на крыльце вместе с Мойе, Пойе и Дейзи, смотрела, как окутанная клубами пыли повозка с Кларенсом и Этель преодолевает последний участок потрескавшейся от жары дороги, и чувствовала, что ей становится дурно. Она ничего не могла с собой поделать. Неважно, кем были Кларенс и Этель раньше, теперь их прошлые бедствия уже не порочили их, все их былые мучения и унижения казались лишь необходимой прелюдией к новой жизни уважаемых людей.

Повозка подъехала ближе. Уже можно было разглядеть круглую, лысеющую голову Кларенса с розовой ямкой на щеке – след от обморожения, которое он получил, когда в первый раз поехал на разведку на север. Его крупное ирландское лицо расплылось в широкой улыбке. Одной рукой в перчатке он высоко держал вожжи, а другой приветственно махал изо всех сил.

Рядом с ним сидела их любимица Этель. Сквозь дымку было видно, как шевелятся ее губы, повторяя: здравствуйте, здравствуйте. У нее, как и у Кларенса, тоже было широкое бледное лицо, и она тоже улыбалась. Еще совсем недавно, весной девяносто шестого года, она была Этель Буш, дочерью фермера. Теперь же она была Этель Берри. Тогда она согласилась выйти за нищего фермера, который пришел с грязью под ногтями просить ее руки, а теперь стала богатой женой. Казалось, она не может дождаться, когда Кларенс наконец остановит лошадей и поможет ей спуститься на землю, чтобы она бросилась навстречу своей семье.

– Вы можете в это поверить? – воскликнула она, широко раскидывая руки, чтобы крепко обнять всех по очереди. – Это же невероятно! Так здорово, ну просто до чертиков!

Такое возбуждение было ей несвойственно, а слова «просто до чертиков» в ее устах были неслыханно крепким выражением.

Сначала она обняла Мойе, потом Пойе, потом Элис и, наконец, Дейзи. Затем развернулась и обняла Элис еще раз.

– Какая ты стала! – прошептала Этель, уткнувшись ей в волосы. – Неужели я сплю? Скажу по секрету, Элис, по тебе я скучала больше всего.

Элис ощутила, как внутри разливается какое-то сильное, доброе чувство, какое могла вызвать в ней только Этель. Элис засмеялась, вытерла слезы и ощутила те же легкость и счастье, что и все остальные.

Войдя в дом, Этель и Кларенс усадили Мойе и Пойе за стол и выложили перед ними стопку свежих, хрустящих, только что отпечатанных банкнот. Но это было еще не все. Вскоре явилась большая компания, проживающая по соседству, семья Кларенса – Па и Ма Берри, братья Берри, Фрэнк и Генри, и сестры Берри, громкая, грубоватая Нелли и чопорная, глубоко религиозная Кора, высокая, тощая и прямая как палка.

Родителям Кларенса, Па и Ма Берри, тоже досталась стопка хрустящих банкнот. Братьям и сестрам Кларенс привез подарки поскромнее: самородки, на вид похожие на изюм, горсть медвежьих зубов, нефритовые четки, громко щелкавшие в руках, и шкурку ондатры, которую при желании можно было прибить к стене.

Вечером, когда воздух немного остыл и на улице на вертеле уже жарилось мясо, обе семьи вынесли кухонный стол и стулья во двор – в Сельме это было признаком настоящего торжества. Обычно тихий, спокойный Кларенс вышел из дома, громко о чем-то рассуждая. В полной рассеянности он стал переворачивать мясо и чуть не выронил вертел, едва не загубив ужин в огне. Но никто не стал досадовать на его нерасторопность. Конечно, он был не в себе. Мысленно он еще пребывал в далеких краях среди далеких людей. Он никак не мог поверить, что это действительно его жизнь, что все, что случилось, случилось с ним.

Пойе и Мойе сидели по одну сторону от огня, Па и Ма Берри – по другую. Младший брат Кларенса, Генри, крутился возле его стула, как непоседливый щенок. Дейзи, Нелли и Кора сидели рядком и ловили каждое его слово. Элис усадила Этель рядом с собой у открытой задней двери и время от времени посматривала на печку, где готовились хлеб и бобы.

Если кто и не разделял общую радость, то это старший брат Кларенса, поразительно красивый Фрэнк Берри. Высокий, худой, он, согнувшись, сидел на камне в некотором отдалении от остальной компании и угрюмо посасывал трубку, мрачный, как черный паук, подстерегающий жертву. Четыре года назад, когда Кларенс потерял свои восемьдесят акров в Кингсбурге, именно Фрэнк, старший брат, предложил ему поставить на слухи о клондайкском золоте. Когда Кларенс и в самом деле последовал его совету, Фрэнк решил, что это уморительно смешно, и всем об этом рассказывал. Он изображал, как Кларенс борется с полярными медведями или висит над обрывом. Разумеется, он не хотел, чтобы Кларенс пострадал слишком сильно, разве что потерял бы палец-другой. Но господь свидетель, он и не заикнулся бы о севере и об этих идиотских пересудах про ручьи, изобилующие золотом, и самородки размером с вишню, которые так и просятся в руки, если бы мог предвидеть подобный вечер и хоть на секунду предположить, что брат вернется домой победителем.

У Кларенса, как и у всех остальных, тоже был стул, но он никак не мог на нем усидеть. Над головой у него раскинулось бескрайнее тусклое небо, за спиной – горы Сьерра-Невады, а Кларенс, бурно жестикулируя, с незатухающим энтузиазмом отвечал на вопросы своих родственников и свойственников.

– Хуже всего было плыть по морю, – сказал он, сначала отвечая Па Берри. – Я уже говорил. Самый первый отрезок пути от Сиэтла до Аляски в каком-то жестяном корыте… Смотрите, – радостно воскликнул он, – моя жена надо мной смеется, но я был уверен, что мы все умрем в первую же секунду, даже не успев толком отойти от причала. Видели бы вы, как я целовал землю, когда нас выкинули на берег в Дайи. И неважно, что выкинули нас у черта на рогах и впереди этих рогов было только больше.

– Кларенс, – прервала брата Нелли, – мы и так уже считаем тебя героем. Можешь не рассказывать, какой ты храбрец.

Фрэнк, устроившийся на камне, хихикнул в знак согласия.

Но Кларенс не пошел у них на поводу.

– Нет, правда, Нелли, ты пришла бы в ужас, если бы увидела эти места, они и в самом деле такие дикие, как все говорят. Нетронутые горы, девственные леса, в Штатах таких уже не осталось. И повсюду индейцы. Будто переносишься на полвека назад. Например, на перевале мы столкнулись с замечательным тлинкитом по имени Джим – он так себя называл. Спокойный парень. Очень работящий. Нам удалось нанять его носильщиком, и я не представляю, что бы мы без него делали. Я вам клянусь, он перетащил все наши вещи через Чилкутский перевал и даже не вспотел. А я нес только сахар и мясо, но так вымотался, что чуть не плакал. – Кларенс поднял глаза к небу и засмеялся, отдавшись воспоминаниям. – В тот день мы поднялись на три тысячи футов, прямо под облака. Этель была в юбке и в сапогах на каблуке. Сплошное мучение! Но оно того стоило, – с чувством произнес он. – Каждый тяжелый день того стоил. Золото, которое я обменял на деньги, – это только начало. Настоящее богатство все еще на севере, в нашей земле.

Кларенс вскочил, велел всем оставаться на месте и ушел в дом. Вернулся он с кожаной папкой, которую с самого возвращения постоянно носил с собой.

Открыв папку, он достал из нее несколько листов плотной бумаги. Сначала Элис не поняла, что это. Потом ее осенило. Это были купчие на участки три, четыре, пять и шесть на ручье Эльдорадо. Кларенс показал их своим родителям, потом Мойе и Пойе и, наконец, положил на стол.

– Этель, достань свою тоже. Посмотрим сразу на все. На все наше состояние.

Этель явно смутилась. Но все-таки встала со стула и с какой-то благостной грацией, ни разу не обернувшись к Элис, подошла к мужу.