— Подождите, у меня есть для вас подарок, — произнес он и, оторвавшись от нее, стремительно вышел. Он вернулся спустя пять минут. Прикрыв за собой дверь, протянул ей коробку, обтянутую черным бархатом. — Открой…
Маша взяла из его руки коробку и раскрыла ее. На белом бархате лежала серебряная диадема с крупными округлыми сапфирами, длинные серьги из серебра и браслет все с теми же камнями. Самоцветы в гарнитуре были невероятно насыщенного синего цвета, в обрамлении мелких бриллиантов, которые своим блеском оттеняли их неповторимый цвет, который показался Маше знакомым.
— Я долго искал нечто подобное, Маша. Цвет ваших глаз, — добавил замирающим голосом Михаил. — Вам нравится?
Она ошеломленно взглянула на него и, невольно положив коробку на столик, стоящий рядом, устремилась к трюмо и достала сверток. Быстро вернувшись к Невинскому, она раскрыла мешочек и достала старинный оберег матери, камень в котором был точь-в-точь, как и в гарнитуре Невинского. Она вновь взяла коробку и пролепетала:
— Смотрите, они как братья из одной семьи…
— Да, я подбирал сапфиры именно к вашему камню…
— Вы знаете о нем? Ах да, вы же нашли мой дневник, а он лежал рядом…
— Да, Машенька, — выдохнул он. — Я видел кулон. И хотел бы знать о нем больше…
— Это кулон моей матери, — произнесла она, гладя пальцами гладкий синий камень. — Она подарила мне его перед своей смертью. Когда-то давно он спас мне жизнь. Видите, изъян в оправе, это след от пули, она угодила прямо в нее. Поэтому солдаты в крепости сочли, что я мертва. Но я была всего лишь ранена краем серебряной оправы, который сильно оцарапал мне кожу и вызвал кровотечение. С тех пор я никогда не расставалась с ним. Матушка говорила, что это оберег, который будет хранить мою жизнь, — она замолчала и, поднеся старинный кулон к губам, поцеловала его.
— Вы хранили этот кулон многие годы, — заметил Невинский, склоняясь к ней. — Отчего вы не продали его? Ведь камень редкостный, крупный и стоит бешеных деньг. Вы с сыном голодали и могли бы продать…
— Нет! — выпалила Маша испуганно, прервав его и сверкая синими очами, точно такими же, как сапфир на диадеме и кулоне. — Этот камень — часть меня. Я никогда бы не рассталась с ним, как бы ни нуждалась, — она вновь обратила свой взор на кулон, с нежностью провела пальчиками по поверхности камня. — Матушка говорила, что он охраняет и пока он со мною, мне нечего бояться…
— Вы позволите мне помочь вам примерить гарнитур? — спросил Михаил.
Она кивнула, Невинский осторожно снял с ее шеи жемчужное ожерелье и, взяв из ее рук старинный кулон, надел его ей на шею, застегнув причудливый замок. А затем водрузил на ее голову диадему. Машенька, вынув прежние серьги, надела новые с сапфировыми камнями и застегнула на своем запястье подаренный браслет. Вырез ее платья был довольно глубоким, и оттого кулон занял верное место прямо на ложбинке ее небольшой груди. Она повернулась к нему и кокетливо улыбнулась.
— Сапфир невероятно идет к вашим глазам, козочка, — произнес Невинский страстно. — Вы похожи на египетскую жрицу из прошлого с этим чудным, огромным варварским украшением на шее…
Невинский молчал, наполняясь неведомым доселе чувством всепоглощающей страстной эйфории. Не в силах сдержаться он приник к ее губам, желая показать, насколько она любима.
— Мой милый, — прошептала она, когда он чуть оторвался от ее сладких губ.
Уже в следующее мгновение Михаил с неистовством прижал ее к себе, осыпая поцелуями лицо и шею. Его руки, жадные, напористые и сильные, кружили по ее спине, плечам и ягодицам, лаская ее тело. Она же с трепетом позволяла ему делать все, что он хотел, в ответ, обвив его шею руками и пальцами лаская шею и плечи. Она пыталась отвечать на его жаркие поцелуи, находя губами его лоб, щеки и волосы.
Ощутив ее ответный порыв, Невинский окончательно потерял голову и начал стягивать с нее платье. Однако прекрасное розовое творение было затянуто сзади шелковыми лентами. Невинский пробовал расстегнуть лиф, почти срывая тонкую ткань платья с ее плеч и груди, желая быстрее обнажить желанную плоть.
— И кто придумал столько шнуровок? — глухо шептал он и, не сдержавшись, дернул ее платье. Маша ахнула, когда прекрасная материя была порвана до юбки его несдержанной рукой. — Наконец-то, — произнес довольно он, обнажая ее плечи и грудь. Тонкая рубашка была также быстро сорвана его нетерпеливыми руками. Оставив Машу в одних белых чулках и тряпочных туфельках, он стремительно подхватил ее на руки и в один момент перенес на постель.
Оказавшись в плену его нетерпеливых, ласкающих рук и губ, Маша лишь подчинялась некому необузданному действу, в котором Невинский целовал и ласкал ее тело. Уже спустя миг он сдернул с нее последние покровы, и она ощутила, как он стал ласкать ее более интимно. Его руки терзали ее бедра и ягодицы, а губы с неистовством покрывали кусающими поцелуями грудь. В какой-то момент он как-то яростно страстно посмотрел на нее, и Маша, смутившись, прикрыла глаза. Она осознала, что именно сейчас все и произойдет.
Он быстро раздвинул ее ноги и навис над ней всем телом. Приподнявшись на руках, он овладел ею, сначала осторожно, а затем ускоряя движения. Маша на мгновение посмотрела ему в лицо и встретилась взглядом в его темными блестящими затуманенными серыми глазами. Он продолжал свое действо, не спуская с нее гнетущего, властного взора. Не в силах выдержать его напряженный взгляд вкупе с интимными мощными толчками в ее лоно, она вновь прикрыла глаза. Она чувствовала, как все ее тело, возбужденное от его ласк, горит, словно в огне, а дыхание срывается. Чуть приоткрыв рот, она с удивлением отметила, что из ее горла вырвался стон. Невинский немедля впился в ее рот напряженными властными губами и ускорил движения. Уже через миг он испустил глухой рык и замер, припечатав ее своим мощным телом к постели.
Маша лежала с закрытыми глазами и ощущала, что по всему ее телу пробегают теплые волны. Она была ошарашена и опустошена одновременно. Он отодвинулся от нее и лег рядом, не выпуская из своих объятий. Маша открыла глаза и повернула к нему разгоряченное лицо. Михаил, приподнявшись над нею, внимательно посмотрел в подернутые влажной поволокою синие глаза.
— Ты не сердишься на меня? — произнес он напряженно, пытаясь понять, что она чувствует в данный момент. Маша призывно и трогательно улыбнулась ему уголками губ и прошептала:
— Я должна сердиться?
— Несколько недель ничего не изменят, — выдохнул Михаил, всматриваясь в ее глаза. — Месяцем раньше или позже, ты все равно стала бы моей. Я просто не в силах был сдержаться. Наверное, вино ударило в голову. Ты ведь не считаешь, что мы сделали что-то недозволенное?
— Нет, я ни в чем не виню вас, — пролепетала она и смущенно уткнулась лицом в его плечо.
— Тогда ты не против, чтобы я продолжил, Машенька? — хрипло произнес он, вновь переворачивая ее на спину и лаская ладонями нежные грудки и плечи. Она лишь выгнулась под ним, словно вновь приглашая его к интимным ласкам…
Стук в спальню разбудил Невинского.
— Барин! — голос Трофима послышался сильнее. И дворецкий заглянул в спальню. — Михаил Александрович, это срочно!
Осторожно переложив Машеньку со своего плеча на постель, Михаил отметил, что уже утро. Он чуть приподнялся на руках и недовольным взором уставился на Трофима, который виднелся из-за приоткрытой двери спальни.
— Какого черта тебе надобно? — прошептал раздраженно Невинский. — Я же приказал не беспокоить меня, когда…
— Но в парадной люди из тайной канцелярии, Михаил Александрович! — выпалил Трофим.
— Кто?
— Говорю же, из тайной канцелярии. Два господина пожаловали, требуют представить им мадам Мари де Блон.
— Что за… — сквозь зубы грязно выругался Михаил и увидел, что Маша открыла заспанные глаза. Он тут же наклонился к молодой женщине и, поцеловав ее в щеку, ласково велел: — Побудь в спальне, Маша. Я сам все разрешу…
Он проворно встал и, быстро облачившись в рубашку, панталоны, домашние туфли и халат, вышел за Трофимом в коридор.
