— А если я выйду замуж? Этими делами будет заниматься мой муж?
— Конечно, — кивнул он и немедленно добавил: — Только рано тебе еще думать о замужестве, Дарёна. Годам к двадцати посмотрим.
Даша от бессилия сжала кулачок. Так, понятно! Значит, до двадцати лет житья ей свободного не видать. Если он уже заявил, что до этого момента даже не стоит об этом думать, значит, так и будет. Два года рабства, под его контролем и давлением. И делать единственно то, что он велит, иначе опять под замок. Именно так он сказал чуть ранее. Возможно, ей повезет, и она выйдет замуж лет в двадцать, как он сказал, а если нет, обязана будет жить под его властью до двадцати одного года.
Она чувствовала, что хочет расплакаться или просто сбежать куда-нибудь навсегда, чтобы он не мог найти ее и приказывать, как ей жить. Но она не могла, потому что боялась. Ведь все документы ее были у него, вся законная власть как опекуна тоже была у него. Без его позволения, по закону, она не могла не только выйти замуж, но и даже уехать в другой город, и Даша прекрасно об этом знала. И теперь понимала, что должна немедленно все свои недовольства и мысли спрятать от него, пока Теплов не понял, как она расстроена. Она собралась с силами и заставила себя успокоиться.
Оттого, когда через пару минут Даша повернулась к молодому человеку, на ее красивом лице не было написано ничего, кроме вежливого покоя. Илья ласково улыбнулся ей и спросил:
— Не замерзла?
Он взял ее руку и, стянув перчатку, начал страстно целовать пальчики. Она отрицательно помотала головой, пытаясь изо всех сил не расплакаться от той трагичной ситуации, в которой оказалась. От ее руки Теплов перешел к лицу, обхватив его своими ладонями, и начал уже страстно осыпать поцелуями глаза, лоб, щеки и губы девушки, перемешивая ласки с глухими фразами о том, как она красива и прелестна. Даша терпела все эти нежности, чувствуя, что Илья очень умело ласкает ее лицо губами, но никак не могла отделаться от мысли о том, что отныне она полностью в его власти, и любое ее неверное поведение будет жестоко караться его властной рукой.
Они вернулись только к ужину. Почти три часа молодые люди катались по полям, еще пару раз останавливаясь для отдыха. Лишь когда стало темнеть и похолодало, Илья решил, что пора возвращаться в усадьбу. Когда Даша вошла в свою спальню, Анюта, сидящая на стуле, быстро отложила свое шитье и, вскочив на ноги, воскликнула:
— Наконец-то, барышня!
Медленно пройдя в комнату, Даша, словно в каком-то заторможенном сне, начала неторопливо стягивать перчатки. Ее взор, стеклянный, безмолвный и пустой, показался Ане ненормальным. Горничная начала помогать девушке раздеваться, расстегивая бриллиантовые пуговички на ее шубке.
— Сильно замерзли? — спросила пытливо Анюта, внимательно смотря в лицо Даши, которая, чуть прикрыв веки, пребывала в каком-то оцепенении. — Что-то вы совсем бледная, и шляпка криво сидит.
— Она упала, — ответила Даша тихо, вытянув длинную шпильку из светлых волос, и отдала треугольную шляпку Ане.
— Как же так? Я очень хорошо закрепила ее, барышня, не могла она упасть, — удивленно произнесла Аня, нахмурившись. — А волосы, что так растрепаны? Ветер был сильный?
В ответ Даша лишь промолчала, чувствуя, что просто не в состоянии отвечать. Все ее душевные силы за последние часы ушли на то, чтобы играть нежеланную роль. Всю верховую прогулку она улыбалась, молчала, уступала Илье. Позволяла себя целовать, когда он хотел и сколько хотел. И не сопротивлялась даже, когда его неумолимые руки обнимали ее стан, дерзко лаская плечи, волосы, спину. Однако в эти моменты Даша хотела закричать на молодого человека, оттолкнуть его и вырваться из его объятий. И сказать, что он не имеет права целовать ее подобным образом, но не могла. Она чувствовала, что малейшее ее сопротивление будет встречено Тепловым в штыки, и он разозлится.
— Да что случилось-то, барышня? Что с вами?!
— Даже и не спрашивай, — ответила Даша горько, снимая шубку. Только теперь выйдя из того оцепенения, в которое она себя вогнала, чтобы контролировать свои настоящие эмоции, девушка всхлипнула и, закрыв лицо ладошками, упала на кровать и разрыдалась.
— Батюшки, барышня! — опешила Аня, которая стояла рядом с нею и испуганно смотрела, как стройное тело Даши в шоколадной амазонке сотрясается в конвульсиях. — Да что же это? — лепетала горничная удрученно, ничего не понимая.
Словно тяжелая маска спала с нее, и Даша смогла вволю наплакаться и побыть самой собой, той самой несчастной девушкой, в которую превратил ее Теплов своими действиями и угрозами. Даша проплакала, наверное, около четверти часа, и когда горестные конвульсии стали понемногу стихать, Анюта, которая почтительно стояла рядом, села на кровать и начала осторожно ласково гладить девушку по спине.
— Поплакали, и будет, — успокаивала горничная. — Теперь легче станет.
— Не станет, Анюта, — пролепетала Даша и, повернувшись к Ане, села на кровати, а затем встала. — Помоги мне, милая, раздеться.
— Конечно, барышня, — кивнула та, так же вставая с кровати, и начала расшнуровывать платье девушки. — Илья Григорьевич обидел вас, что ли? Кричал на вас?
— Еще хуже, — невольно вымолвила она, пытаясь распустить густой длинный хвост волос, который падал на ее плечо.
Вид этих светлых локонов просто терзал душу Даши. Поскольку до сих пор в ушах девушки звенели слова Ильи, произнесенные им на предпоследней их стоянке. Тогда молодой человек, уткнувшись своим лицом в ее волосы, долго стоял, вдыхая их аромат, и проворковал: «Волосы у тебя такие мягкие и шелковые…».
— Куда ж хуже? Неужто ударил вас? — воскликнула испуганно горничная.
— Да ты что, Анюта?! — опешила Даша, обернувшись к ней.
— А что? Он точно может, — со знанием дела ответила Анюта. — По мужику всегда видать, буйный нрав у него или нет. А характер-то у Ильи Григорьевича ох какой тяжелый.
— И не говори, милая. Если бы ты знала, какая это мука, выносить все, когда он рядом.
— Да уж, злющий он уехал. Вы, бедная, явно с ним намучились.
Даша уже стянула амазонку, корсет и осталась в одной нижней юбке и тонкой рубашечке. Вдруг повернувшись к горничной, девушка тихо сказала:
— Знаешь, милая Анюта, я так запуталась, так запуталась. Совсем не знаю, что мне делать.
— Дак мне все расскажите, может, смогу помочь вам, — приветливо заметила Аня.
— Нет, не сможешь. Я и сама не понимаю, что происходит.
В этот момент постучали, и Анюта сразу же кинулась к двери, так как Даша была не одета. Горничная выглянула в коридор и быстро спросила лакея, что ему нужно. А затем обернулась к Даше, которая стояла за ширмой и снимала нижнюю юбку, и произнесла:
— Марья Ивановна за столом вас ждет, барышня. Говорит, что все в сборе, только вас ожидают.
— Анюта скажи, что я не голодна и не буду спускаться, — выпалила Даша.
Понятливо кивнув, горничная все передала лакею и закрыла дверь. Аня направилась за ширму и, принимая у своей хозяйки нижнюю юбку, удивленно поинтересовалась:
— Как же, барышня? Вы ж на свежем воздухе столько часов верхом провели, неужели совсем не проголодались?
— Голодная я, Аня, аж желудок болит, — тихо ответила Даша, надевая простое легкое платье из белой кисеи. — Но мочи нет у меня вниз идти и снова его видеть, понимаешь?
— Кого?
— Да братца моего, Илью Григорьевича, — вымолвила Даша в отчаянии, выходя из-за ширмы. Печально просмотрев на горничную, девушка попросила: — Ты мне, милая, что-нибудь тайком с кухни принеси, можно простого хлеба с холодной говядиной или булочек каких.
— Ох, барышня, что-то я чувствую неладное, — вздохнула Анюта. — И кататься-то верхом вы не хотели ехать с Ильей Григорьевичем и теперь не желаете из-за него к ужину спускаться. Кажется мне, неволит он вас чем-то.
— Неволит, милая. Да мучает, сил нет, — пролепетала она. Взяв руки Анюты в свои, Даша несчастно посмотрела в глаза горничной и добавила: — И сказать-то стыдно…
