Глава II. Грешница
— Да что же это барышня?! — всхлипнула Аня, едва подошла к кровати и, видя, как Теплов, лежа в постели девушки, по-свойски обнимает Дашу, а ее голова лежит на его плече.
Резко открыв глаза, Илья вмиг проснулся. Светало. Даша тоже заворочалась и, чуть приподнявшись на руке, спросонья непонимающе уставилась на молодого человека, который лежал рядом. Аня вдруг завыла белугой, и Даша, словно опомнившись, мгновенно отодвинулась от Ильи и посмотрела на него ошалевшими глазами. В это мгновение дурман ночи спал с ее глаз и в ее голове стали отчетливо всплывать воспоминания о сегодняшней ночи.
Аня запричитала сильнее. Приподнявшись на локтях, Теплов протянул руку к Даше, но та, как ошпаренная, резко сев на постели, вмиг отодвинулась от него, испуганно зажав рот ладонями. Видя ее безумный взор, молодой человек выругался и спрыгнул с кровати.
— Чего воешь, дура?! — возмутился он, отталкивая Аню с дороги.
Накинув на себя шелковую рубаху и быстро застегнув ее на нижние пуговицы, молодой человек подхватил остальные вещи, слыша, как Аня в углу причитает. Бросив через плечо взор на Дашу, которая так и сидела — обнаженная, с распущенными волосами — на кровати и, будто затравленный зверек, как-то ненормально смотрела на него, Илья поджал губы, понимая, что надо немедленно уходить, пока еще кто-нибудь не вошел в спальню. Устремившись к двери, он на ходу угрожающе бросил горничной:
— Только слово скажешь кому, в Сибирь в кандалах пойдешь, поняла?!
Увидев испуганный понятливый взор крепостной, Илья, босой, в одной рубахе, с одеждой в руках, немедленно скрылся в темном коридоре. Аня бросилась к хозяйке и через слезы пролепетала:
— Когда же он пришел, окаянный?
Даша молчала и лишь диким взором смотрела на горничную и отрицательно мотала головой. Аня убрала одеяло, лежащее на постели, и обе девушки уставились на кровавые пятна на простыне.
— Барышня! Дарья Сергеевна, как же это? — вскричала испуганно Аня, устремив жалостливый взор на хозяйку. Та как-то вся сжалась и несчастно всхлипнула, сильнее качая головой и твердя:
— Не пойму, Анюта, не пойму.
— Ох, беда-то какая, — произнесла Аня и ласково попросила: — Вы бы встали, барышня, я уберу тут все, пока никто другой не увидел.
Даша медленно кивнула и осторожно слезла на пол. На шатающихся ногах, скрестив руки на груди, дрожащая, в непонятном нервном состоянии девушка устремилась в ванную комнату.
Она долго смывала со своего тела следы проведенной в объятиях Теплова ночи и не понимала, отчего все так случилось? Самое страшное, что Даша помнила абсолютно все. Все свои поступки и все действия, и слова Ильи. И осознавала, что сама, по собственной воле отдалась ему и была рада его объятиям и ласкам. Она сама обвивала ногами его мощный торс, стонала и целовала его в губы. Но отчего-то только теперь она поняла, что все это грешно и омерзительно, а не тогда ночью. Нет, ночью она сама жаждала, чтобы молодой человек продолжал, и сама хотела его поцелуев, таяла от его слов и объятий. Она прекрасно все помнила сейчас и в ужасе не понимала, отчего так себя вела.
— Давайте я помогу вам, барышня, — появилась рядом горничная и начала проворно намыливать бедра и ноги Даши, стоящей в глубоком тазу, и поливать ее из большого кувшина. — Не холодно, барышня?
— Нет, — пролепетала та с горечью. — Боже, как все ужасно, Анюта, до жути ужасно…
В этот момент взор Даши упал вниз, и она увидела, что синий кулон все еще находится на ее шее. В неистовстве и истерике она начала дергать украшение, пытаясь снять его и более не видеть подарок Теплова, который явственно напоминал ей о ее гнусном поступке. Аня тут же запричитала:
— Позвольте, я помогу вам! — горничная умело расстегнула цепь и, сняв украшение с тонкой шеи, положила кулон на туалетный столик. Вскинув на хозяйку обеспокоенные глаза, Аня настойчиво спросила: — Что ж вы его не прогнали, когда он заявился-то? Что ж не закричали?
— Я не понимаю, Анюта, — лепетала Даша, устремив влажный от слез взор на горничную, которая уже вытирала ее полотенцем. — Знаешь, как это страшно ни звучит, в те моменты, когда он обнимал меня, мне нравилось это.
— Ох! Неужто?
— Да, Анюта, и это самое ужасное! Я не хотела его останавливать. Словно это была не я, словно была не в себе. Мне чудилось, что он единственный, желанный на всем белом свете, — Даша помолчала и, нервно посмотрев на Аню, добавила: — Но сейчас, поутру, мне вовсе так не кажется. И я опорочена, — она судорожно сглотнула и в истерике вскрикнула: — Я вся в грязи, понимаешь?! Вся развратная, грязная, порочная!
— Барышня! Да что вы, не говорите так! — воскликнула удрученно горничная, схватив девушку за запястья, пытаясь успокоить ее.
— Да, да, именно так, Анюта. Еще вчера все можно было изменить, а теперь поздно! Так поздно. Я пропащая, совсем пропащая, за все это гореть мне аду… — закончила она траурным загробным голосом, и по ее щекам потекли горькие слезы боли и страдания.
— Вам-то за что же?! — выдохнула Аня и молниеносно обняла Дашу, прижав к себе, грозно произнесла: — Это он, ирод окаянный, во всем виноват! Только он распутник, не пожалел вас нисколечко! Ему одному и ответ на том свете держать. Вы, Дарья Сергеевна, успокойтесь, все забудется, пройдет.
Аня начала ласково гладить хозяйку по голове. Вдруг Даша как-то вся передернулась и глухо испуганным голосом всхлипнула:
— Теперь никто не женится на мне! И видно одна дорога мне — в монастырь.
— Ох, да что ж вы себя изводите, барышня? — промямлила Аня и, отстранив девушку от себя, посмотрела в ее влажные от слез синие глаза. — Говорите вы так наивно. Ведь не все под венец девицами идут.
— Как это?
— Да так. Вы думаете, все богатые девицы до свадьбы себя берегут? Дак нет же. Какое же вы еще дитя, — заявила Аня со знанием дела. — Я сама не раз слышала, как дворяночки сначала по любви на сеновале с любимыми первый раз балуются, а потом за стариков замуж выходят по воле родителей. До крови себе палец сильно порежут, да и измажут простыню. А муж-то старый или постылый, даже и не знает, что он не первый у них.
— Ужас какой.
— Пойдемте в комнату, барышня, а то совсем замерзнете, — заметила Аня, видя, как кожа девушки съежилась от холода. Горничная услужливо накинула на ее плечи мягкий шелковый пеньюар и добавила: — А приказчик-то наш здешний, Мирон Ильич, вообще в первую брачную ночь всех самых красивых невест к себе требует. Сам, значит, обихаживает девку да бабой делает, а уж потом ее суженому мужу возвращает.
— Аня, да что ты такое говоришь? — опешила Даша, которая уже залезла на кресло и, поджав ноги, несчастно смотрела на горничную, которая металась по спальне, прибирая вещи.
— То и говорю. Пару лет назад по весне случай был. Одна девка не пошла к нему по приказу. Дак Мирон Ильич так осерчал, что велел всыпать ей двадцать плетей, да и ее жениху сорок. Мамка той девицы побежала жаловаться барину нашему покойному, а тот лишь плечами пожал, да и прогнал ее с глаз долой. А Мирон Ильич как узнал про то, что жаловались на него хозяину, вмиг еще сильнее разгневался и после наказания спровадил мужа девицы в армию, солдатом, чтоб его на войне пришибло. А девицу ту себе в любовницы после взял, да все грозил, что, ежели сама ходить к нему не будет, то до смерти забьет на конюшне.
— Аня, да как же так можно? С живыми людьми-то? — пролепетала Даша, смотря дикими глазами на Анюту.
— Можно, барышня, мы ж крепостные, подневольные. Что велено, то и делаем, а если супротив идем, то и бьют как скотину.
— А эта девица теперь как?
— Да как, смирилась. А через пару месяцев приказчик остыл к ней и отстал. Ребеночка, правда, она понесла от связи той, сыночка, — произнесла Аня, заправляя кровать. — Да вы, барышня, знаете ее. Это Фёкла-солдатка, что в мастерской работает.
— Это с которой Илья Григорьевич… — догадалась Даша.
— Ну с ней.
