Сейчас же, смотря на прелестное нежное лицо спящей девушки с яркими манящими губами, Твердышев вдруг подумал, что некоторые люди, наверное, женятся по любви, а не по надобности, как вышло у него.
– Что за бредовые мысли! – тут же осек он себя.
Поняв, что дальнейшее изучение Вареньки не приведет ни к чему хорошему, он осторожно поправил сорочку девушки и укрыл ее одеялом до подбородка. Уже светало. Быстро намочив полотенце и положив его на лоб Вари, Матвей поднялся на ноги. Он направился будить бабку Евгению, боясь дольше оставаться у постели.
После той ночи Варя пошла на поправку. Жар спал, но открылся сильный кашель.
Придя с завода на следующий день, Матвей, уставший и голодный, оперся о косяк двери у входа и громко вымолвил:
– Арина, я дома! На стол собирай.
Твердышева тотчас появилась из-за печи, где, видимо, хлопотала над больной.
– Варвара Дмитриевна в себя пришла, – бросила Арина ему радостно.
– Это хорошо, – облегченно вздохнул Твердышев и начал расстегивать кафтан-сибирку.
– Ты, Матвеюшка, не раздевайся пока, – начала Арина, подходя к нему.
– Чего это? – удивился он.
– Да я баньку затопила. Варвару Дмитриевну попарить надо, хрипит вся.
– Жар же у нее, нельзя.
– Спал жар. Никитична заходила, сказала, что с сосновыми ветками да с настоем надо ее попарить, чтоб грудину-то вылечить. Тебя ждала, чтобы отнес ее в баню-то.
– А что она сама?
– Упадет еще. Матвеюшка, ну прошу, снеси ее в баню. Не Никифора же просить.
– Умаяли вы меня, – недовольно буркнул Твердышев, но все же отнес по просьбе жены девушку в баню, а затем и обратно.
Через несколько дней Варя окончательно поправилась и вскоре вновь хлопотала по дому, помогая бабке Евгении. Арина пропадала до вечера в ткацкой мастерской, дети играли и помогали Варе по хозяйству, Никифор выполнял мужскую работу по дому, таскал воду или колол дрова.
Твердышев приходил почти ночью, быстро съедал ужин и беспробудно засыпал до утра. Он сильно уставал, так как на заводе было много заказов, которые надо было сделать в срок, а по вечерам он ходил к новому дому, строительство которого шло полным ходом. Часто по вечерам и все выходные Матвей сам помогал мужикам строить, и смотрел, все ли сделано как следует. Дело шло скоро, благодаря тому, что первый каменный этаж дома выгорел лишь изнутри. Фундамент и нижние стены даже после пожара остались вполне пригодными для жилья, и требовали лишь внешней облицовки.
В середине июня сильно потеплело. Варя через Арину упросила Твердышева вновь отвезти ее к Олсуфьеву на дрожках. Едва она приблизилась к шахте, где работали заключенные, как заметила того самого охранника, которому давала перстень. Узнав девушку, надсмотрщик сразу же заявил, что, если Варенька хочет увидеть брата, должна снова заплатить. Поджав от досады губы, она промолчала и уже хотела развернуться, чтобы уйти. Но тут рядом с ними появился Матвей, который, как и в прошлый раз, за всю дорогу не проронил ни слова. Сунув серебряный рубль в ладонь наглого мужика, он договорился, чтобы Варю пропустили к брату. Девушка обрадованная, тотчас побежала вслед за приказчиком.
Вернувшись полчаса спустя, она проворно взобралась на дрожки, села рядом с Твердышевым и возбужденно поблагодарила:
– Благодарю вас, Матвей Гаврилович, если бы не вы, не пустили бы меня к нему.
Она радушно улыбнулась, и Матвей ощутил, как его обдало жаром. Ибо теперь она улыбалась ему именно так, как тогда на гулянье этому несносному Тоболеву. Вмиг смутившись, он отвернулся и начал нервно стегать лошадь, чтобы та сдвинулась с места.
– Отчего, вы отцу не отпишете? – спросил Матвей, когда дрожки поехали, и, исподлобья глядя на девушку, добавил: – Чтобы он денег прислал?
– Не могу. Я ведь из дома без благословения уехала. Отец, когда узнает, где я, тут же воротит домой.
– Наверняка, – хмыкнул Матвей. – И вам еще не надоела такая жизнь, Варвара Дмитриевна?
– Какая?
– Здесь, у нас. В прошлый раз вы называли наши места захолустьем.
– И зачем вы, Матвей Гаврилович, глупости помните, которые я некогда сказала?
– А разве это не так? Я думаю, что пора вам домой, в столицу, возвращаться. Вашему братцу вы все равно не поможете без денег.
– Если я стесняю вас, так и скажите, Матвей Гаврилович, – тихо заметила девушка, впившись взглядом в напряженный профиль Твердышева.
– Не скажу, – ответил он глухо, повернув к ней лицо. Посмотрев долгим взором прямо в ее яркие золотые глаза, он проникновенно добавил: – Коли нравится у нас, живите на здоровье.
– Благодарю, – Варя вновь улыбнулась ему как можно ласковее и сказала: – А знаете, Матвей Гаврилович, мне иногда кажется, что вы совсем не такой жесткий, каким хотите показаться окружающим людям. Я чувствую, что в вас есть и доброта, и сострадание, и понимание к печалям других, иначе бы вы не приютили меня. И сегодня на руднике вступились за меня и помогли повидаться с братом.
– Не сострадание это, – отрезал вдруг грубо Твердышев и отвернулся от прелестного лица Вареньки, не в силах вынести глубину ее ласкового благодарного взора.
– А что же?
– И что вы за девка? Все вам знать надо! – ощетинился он, сверкая на нее глазами. – Сделал и сделал, нечего во всем скрытые предлоги искать.
– Я не хотела обидеть вас, – опешила Варя от его внезапной резкости.
– Вот и помолчите немного. Устал я от вашей трескотни.
Тут же пресекая своей недовольной фразой дальнейшие разговоры, Твердышев вновь отвернулся к лошади и всю обратную дорогу пытался не смотреть на длинную темную юбку своей спутницы и ее тонкие руки, лежащие на коленях, которые попадали в поле его зрения. Варя же, надувшись, отметила про себя, что этот человек не может долго быть добрым. Даже теперь на ее слова благодарности он отчего-то рассердился и велел молчать. Властный неуживчивый характер этого мужчины был непонятен и неприятен ей.
Той ночью Варя плохо спала. Духота от теплой печки и усталость, которая накопилась за день, мешали ей заснуть и, она долго ворочалась на постели. Наконец она откинула теплое одеяло, и только после этого сон сморил ее. Озябнув, она проснулась среди ночи. Чуть приоткрыв спросонья веки, начала рукой искать одеяло, чтобы укрыться. Странная неясная тень колыхнулась над ней, и девушка невольно приоткрыла глаза.
Твердышев в одном исподнем, с обнаженным рельефным торсом, стоял рядом с ее постелью. Его фигура, высокая, широкоплечая, с опущенными вниз мощными руками, возвышалась в полумраке. Он не шевелился и был похож на каменное изваяние. Она не видела выражения его лица, так как в горнице было темно. Открыв шире глаза и устремив напряженный взор на мужчину, она глухо прошептала:
– Что случилось?
Фигура дернулась, словно ожила, и только тут Варя разглядела его лицо – мрачное, со сдвинутыми у переносицы бровями. Лишь напряженное выражение его блестящих в темноте глаз она успела уловить.
В следующий момент Твердышев отвернулся и устремился к кувшину с водой, стоящему на столе. Залпом выпив половину, он как ни в чем не бывало проследовал в маленькую спальню, что была сбоку. Варя же, ничего не понимая, укрылась одеялом и, повернувшись на бок, устало закрыла глаза.
– Новость у меня для вас, Варвара Дмитриевна! – воскликнул Никифор Ермолаевич, входя в горницу. Было около двух часов пополудни, и Варя едва приготовила кашу и пирог к ужину. – Одевайтесь скорее, отвезу вас на завод.
– На завод зачем? – удивилась она, вытирая влажные руки.
– Меня Матвей Гаврилович послал. Сам-то он уехал по делам в Екатеринбург. Лишь завтра вернется. Вашего братца, Алексея Ивановича, на завод в подмастерье перевели!
– Как это? – пролепетала, опешив, Варенька.
– Дак, Матвей Гаврилович почти две недели хлопотал об этом. Даже к самому бургомистру в Кунгур ездил на днях, чтобы вашему братцу документы нужные выправить. А сегодня поутру грамота разрешительная от бургомистра пришла, что ваш брат может быть переведен к нам на завод. Видите ли, округа-то наша на полувоенных порядках. Только с разрешения вышестоящего начальства каторжника могут перевести на другие работы. А теперича братец-то ваш уже на заводе. Как увидел я его, так сразу к вам!
