Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ) - Лыжина Светлана

В лагере было огромное количество народу. Больше ста тысяч, и Влад молил Бога, чтобы это оказались сто тысяч глупцов, ведь как иначе их смогли бы вогнать в страх всего семь тысяч всадников. Румынская конница беспрерывно опускала клинки мечей на плечи и затылки бегущих врагов, но вот толпа остановилась, начала разворачиваться. Среди затылков стали попадаться и лица, искажённые злобой. Засверкали сабли, замелькали копья, которыми каждый турок норовил ткнуть под брюхо Владова коня.

– Отступаем, государь? – спросил запыхавшийся Молдовен, отчаянно молотя по этим копьям своим мечом.

– Нет, рано! – крикнул в ответ Влад. – Попробуем продвинуться дальше.

Румынский князь понимал, что случилось, – впереди, совсем близко стоял непроницаемый строй янычар. Бегущие турки наткнулись на этот строй, как на скалу, и отхлынули обратно, подобно волне. Теперь эта волна билась о передние ряды румынской конницы, всё же пытаясь сражаться, раз бежать уже некуда, но Влад не оставлял надежду заставить откатившуюся волну захлестнуть ставку султана. Пусть янычары были самыми лучшими воинами во всём турецком войске, но ведь числом они не превышали румынских всадников. «Пехота против конных, – думал Влад. – Неужели мы не продавим янычар вглубь, если как следует поднажать? А эта обезумевшая толпа, которая пытается тыкать в меня копьями, не в счёт. Она снова побежит, если янычары дрогнут».

– Держать строй плотнее! Навались вперёд! – крикнул Влад, и его приказ передался по рядам дальше.

Сначала было трудно, но вдруг, когда уже казалось, что сил не хватит и что в самом деле пора отступать, сделалось неожиданно легко. Толпа турок подалась назад, она отходила всё быстрее и быстрее, и вот уже снова готова была бежать. «Додавили?» – подумал Влад. Он уже видел далеко впереди, на фоне огненного зарева, маковку огромного шатра, который мог быть только шатром Мехмеда. Князь смотрел на неё, не отрываясь, и рубил врагов, как в полусне, а очнулся только тогда, когда обнаружил, что его конь скачет вперёд чуть ли не по головам отступающих турок.

Вот и ров, отделявший ставку султана от остального лагеря. Влад вместе с конём сверзились куда-то в яму, а затем тут же взлетели на гребень земляного вала. Щиты, которыми был надставлен вал, уже почти все оказались повалены отступавшими турками. Впереди огромным костром полыхал шатёр Мехмеда, освещая пространство далеко вокруг. Янычары, которых можно было опознать по высоким белым шапкам, уже не стояли единым строем. Среди потока людей, которых гнали впереди себя румынские конники, лучшая султанская пехота стала четырьмя-пятью островами. Янычары зачем-то секли турок, бежавших мимо, как будто это могло остановить всеобщую сумятицу.

Всадников из охраны Мехмеда нигде заметить не удавалось. «Неужели султан сбежал? – лихорадочно пытался сообразить румынский государь. – Неужели он сбежал вместе со своей конной охраной, оставив янычар прикрывать отход?»

Краем глаза Влад заметил, что рядом с полыхающим шатром Мехмеда лежит огромная двугорбая туша, утыканная стрелами. А вот ещё одна! И ещё! Их было много! «Так вот что случилось! – понял князь. – Султанские верблюды обезумели от страха и начали давить янычар. Потому султанская пехота и дрогнула, а Мехмед оказался вынужден бежать».

Меж тем румынская конница пересекла ров вслед за своим военачальником и уже собиралась схлестнуться с янычарами, которые упорно продолжали сражаться. Откуда-то справа появился Молдовен:

– Государь, отходим! Зачем нам янычары, если Мехмеда здесь нет?

– Наверное, он поехал в сторону реки и сейчас переправляется вброд, – Влад продолжал вертеть головой по сторонам. – Может, догоним?

– Государь, прошу тебя, отходим, – взмолился Молдовен. – Ты слышишь пушки позади?

Князь прислушался и, казалось, ждал невероятно долго, прежде чем где-то вдали громыхнул залп.

– Пушки смолкают, – сказал Молдовен. – Значит, у Войко почти не осталось, чем стрелять. Как долго он ещё удержит для нас выход из лагеря? Если смолкнут пушки, что же он сможет со своими двадцатью пятью тысячами пеших воинов против ста тысяч турок? Он сможет только умереть. Наверняка какой-нибудь турецкий начальник уже догадался, что надо взять пушки из другой части лагеря. Наверняка их уже волокут. Пожалей людей, государь!

По указанию Влада румынская конница повернула обратно, и снова перед глазами предстали мечущиеся люди, растерзанные палатки, тела воинов, зарубленных или затоптанных. Пожары догорали, поэтому стало темнее, и вдруг откуда-то справа раздалось воинственное гиканье, свист, топот множества копыт.

Наконец-то в дело вступила турецкая конница. Если она появилась справа, значит, вероятнее всего, её вёл Исхак-паша, однако кто бы ни вёл эту конницу, от боя с ней казалось разумнее уклониться и просто пробиваться к выходу из лагеря. Почти перед самым выходом румынские всадники вдруг наткнулись на преграду, которой раньше не было, – непонятные предметы, вокруг которых копошились люди, тут же бросившиеся врассыпную. «Наверное, это пушки с другого края лагеря. Поздновато приволокли», – подумал Влад, стукнувшись стременем об один из этих предметов и услышав знакомый звон.

Князь не успел заметить, когда исчез Молдовен, до этого всё время находившийся справа. Вот и мост, построенный Войко. «Хороший мост, удобный, – успел подумать румынский государь. – Жаль, что больше никогда не пригодится». За спиной грянул залп, отгонявший турецкую конницу.

«И всё-таки где же Молдовен?» – забеспокоился Влад, поэтому сразу после того, как все румынские воины оказались за пределами турецких укреплений, государь велел разыскать его, однако найти Молдовена так и не удалось.

Тот день выдался туманным, и Дунай выглядел, как волшебная река, поэтому Джулиано наблюдал не за ходом работы над портретом, а просто смотрел в окно. С воды, гладкой, как венецианское зеркало, поднялась голубоватая дымка, которая заволокла всё вокруг. Бледно-голубыми стали луга по берегам, оттенок синевы приобрели крыши селений, лес на склонах ближних гор тоже посинел, а про дальние горы и говорить было нечего – они казались слепленными из синего воздуха. Корабли, неспешно двигавшиеся по Дунаю мимо Вышеграда, тоже приобрели непривычный оттенок, и разглядывать их было куда занимательнее, чем следить за привычно неторопливыми движениями учителя, совсем не замечавшего, что мир снаружи башни преобразился. Поблекли все природные краски, кроме одной – азурита. С помощью азурита, разбавляя его в разных пропорциях, Джулиано мог бы изобразить этот чудесный вид, открывавшийся из окна.

«До чего же красиво!» – мысленно восклицал ученик придворного живописца и вдруг вспомнил кое-что, слышанное перед отъездом в Вышеград и связанное с Соломоновой башней. Много лет назад в ней – возможно, даже в этой самой комнате – сидел в заточении венгерский король Жигмонд. У него не заладилось с подданными, и те посадили правителя под арест.

Жигмонду, просидевшему взаперти около года, очень понравился вид из окна – настолько понравился, что, выйдя на свободу, король приказал обустроить свою недавнюю тюрьму и гостил здесь уже добровольно. Всякий раз, приезжая в Вышеград, Жигмонд останавливался именно в башне, а не во дворце под горой, потому что вид на реку из дворца не мог сравниться с тем замечательным видом, который открывался отсюда. Казалось, что вся земля, обширная и прекрасная, ждёт, когда ты покинешь комнату, спустишься по лестнице во двор, выйдешь за ворота и отправишься навстречу чему-то новому и неизведанному.

Молодой флорентиец вдруг почувствовал приятное напряжение – как в начале дела, которое давно ждало своей очереди, и вот наконец-то… Пожалуй, такое напряжение – самое приятное чувство в любой работе. Ты полон сил, ум твой ясен, и кажется, что ничего невыполнимого нет. Позже, на середине пути, появится усталость, и ты возненавидишь то занятие, которое прежде так увлекало, но сейчас есть лишь одно чувство – нетерпение.

Джулиано ничего не знал о Жигмонде как о человеке, не знал его привычек, характера, но мог бы побиться об заклад, что арестованный чувствовал нечто подобное, взирая из окна башни на изгиб Дуная и на туманные дали. В мыслях этого узника наверняка проносилось: «Только дайте мне выйти отсюда, и я сделаю столько дел! И то, и другое, и третье!» Мечты о будущем должны были казаться такими сладкими! Мечты о великих преобразованиях в государстве, славных победах на поле брани и о прочем, о чём мечтают люди такого ранга. Возможно, именно поэтому Жигмонду так приглянулся вид из окна.