«Помалкивал бы лучше. Ведь ты всё ещё под арестом», – советовал разум, но Влад, как обычно, не смог сдержаться. Даже долгое заточение не изменило язвительную натуру, однако король не разгневался. Или он ожидал подобного вопроса?
– Как я теперь полагаю, это обвинение было ложное, – ответил Матьяш. – Брашовяне ввели меня в заблуждение, – однако этот разговор был монарху всё же не очень приятен, и Его Величество поспешил заговорить о другом: – Знаешь, кузен, меня очень удивляет, что ты спрашиваешь о своих землях, как будто у тебя не осталось больше ничего. А как же твой сын, к примеру?
– О его судьбе что-нибудь известно? – встрепенулся Влад.
– Кузен-кузен, за кого ты меня принимаешь! Конечно, известно. Причём мне известно лучше, чем кому бы то ни было. Ведь я позаботился о твоём отпрыске, о его воспитании, даже устроил на временную должность здесь, при дворе, пусть не болтается без дела.
– Когда я могу увидеть моего сына?
– Тебя проводят, – махнул рукой король и добавил. – Ты уж не обижайся, кузен, но стража будет сопровождать тебя повсюду вплоть до того дня, когда состоится обговоренная нами свадьба. Женишься на моей кузине, и тогда наш с тобой договор окончательно вступит в силу, а пока мои люди присмотрят за тобой. Знаешь, воздух свободы имеет свойство пьянить, а во хмелю даже умный человек порой совершает глупые поступки.
…Все эти годы в отцовской памяти жил немного робкий, но любознательный мальчик шести лет, который хорошо говорил по-румынски, но начинал сыпать турецкими словами, если рассуждал о чём-то для себя новом и непривычном. Конечно же, этот «турчонок» давно исчез. Вместо него перед родителем должен был предстать незнакомый юноша. Нынешней весной юноше исполнилось девятнадцать. Воспитывали его чужие люди. Наверное, к нему и обращаться следовало только по-венгерски? Другой язык он бы вряд ли понял.
Пока Влад размышлял так, его ввели в большую немного сумрачную комнату, всю занятую столами, на которых стопками лежали книги – сотни и сотни. Особый зал близ часовни только достраивался, поэтому королевская библиотека временно хранилась по другим местам, в том числе здесь.
Библиотекарям было не до отдыха. За последние несколько лет у короля заметно прибавилось фолиантов, и всем им требовался уход, поэтому служители с утра до вечера смахивали пыль, чинили переплёты, переплетали некоторые книги заново или выполняли другую необходимую работу.
В комнате, куда вошёл Влад, некий престарелый хранитель, перелистав очередной том, как раз вкладывал в середину между страницами небольшой отрезок тоненькой полупрозрачной кожицы с золотистой чешуёй. Змеиные шкурки – лучшее средство от книжных червей. На столе стоял поднос со множеством таких шкурок. Ещё много десятков книг нужно было осмотреть и вложить «закладку».
Чуть поодаль проводилась ревизия. Ревизор, склонившись над исписанными листками, что-то помечал на них грифельком. Двое помощников по очереди подносили ему фолианты и, вслух зачитав название, несли по разным углам. Один из помощников был совсем юным, младше всех в этой комнате. Казалось бы, в таком возрасте не очень интересно день-деньской посвящать библиотечным делам, но нет – юноша выглядел довольным. Он увлечённо занимался ревизией книг и каждому новому названию радовался, словно открытию новой страны.
– Так… это что у нас? – бормотал ревизор.
– Пиетро Паоло Верджерио! – провозгласил молодой хранитель. – Де ингениус морибус ак либералибус студиис.
– Неси к философам.
Хранитель отправился к указанному месту, но положил свою ношу не в одну из стопок, а на край стола – наверное, чтобы после окончания работы изучить книгу повнимательнее.
«Неужели это и есть плоть от плоти моей? Скромность, почтительность, исполнительность. Откуда они взялись?» – подумал Влад, а сопровождавший его королевский слуга подошёл к юноше и что-то сказал.
Наблюдая издалека, отец подмечал: «Сын не удивлён, но озадачен. Наверное, его предупредили заранее, но не сильно заранее. Радости особой не заметно, неприязни тоже».
Встреча предстояла короткая, потому что король, отпуская Влада к сыну, особо отметил это:
– Вы ещё успеете наговориться вдоволь. Когда женишься, я отпущу твоего сына, чтобы он мог переехать в твой дом.
Что можно успеть сказать за полчаса или около того, стоя почти на виду у всех, близ окна, и к тому же зная, что разговор хорошо слышен?
– Ну что ж… Вот мы и встретились, сынок.
– Да, отец.
– Ты, наверное, сердит на меня? Ведь из-за моей глупости ты вынужден был все эти годы заботиться о себе сам?
– Нет, отец. Мне никогда не приходило в голову сердиться. И обо мне было кому позаботиться. Я не могу ни на что жаловаться.
– Хорошо, если так. А тебе не было стыдно за меня? Ведь ты же слышал россказни про Дракулу? Ты верил им?
– Сначала я не знал, верить или нет, – простодушно ответил юноша. – Я надеялся когда-нибудь спросить у тебя. А затем мне попалось сочинение римского оратора Квинтилиана, который учил, что лучше потерять друга, чем острое словцо. И тогда я понял, что на свете есть мало историй, поражающих воображение, которым в самом деле можно верить.
– Ты говоришь про сочинение римского оратора? Выходит, ты знаешь латынь?
– Да, отец, и, как говорили мои учителя, я знаю её весьма неплохо.
– А кто тебя обучал?
– Сначала меня поручили заботам Яноша Витеза, который когда-то был наставником для самого короля Матьяша. Мне говорили, что я счастливец и что благодаря Витезу стану таким же учёным, как Его Величество.
– Решили сделать из тебя подобие Матьяша? Понятно… – проговорил Влад, но замолчал, чтобы не смущать сына, а тот продолжал:
– В то время Витез занимал должность епископа Надьварадского, но через два года оставил её, потому что стал архиепископом Эстергомским. Витез не взял меня с собой в Эстергом, а передал своему преемнику – тому, кто стал новым епископом Надьварадским. Я сначала огорчился. Мне тогда было всего восемь лет, и я думал, что меня бросили, но теперь я думаю, что Бог устроил всё к лучшему, ведь Витез оказался заговорщиком, и если б я продолжал воспитываться у Витеза, то неизвестно, как повернулась бы моя судьба. А так гроза прошла стороной.
– Ты помнишь что-нибудь из раннего детства?
Сын задумался:
– Тебя помню. Я бы тебя узнал, даже если б меня не предупреждали, что ты сейчас ко мне подойдёшь.
– А женщину, которая тебя воспитывала, ты помнишь? Ты не называл её матерью, но всё равно любил.
– Ммм… я помню её очень смутно.
– Ну а наш с тобой родной язык?
– Почти не помню.
Беседа велась по-венгерски, поэтому даже Владу его собственная румынская речь показалась немного чужой:
– Ну э дракул аша дэ нэгру кум сэ спунэ, – произнёс он. В переводе на венгерский язык это означало – дьявол не так чёрен, как о нём рассказывают.
Младший Влад улыбнулся:
– Ты имеешь в виду себя, отец?
Сын остался во дворце, а отец всё так же, под конвоем, отправился обратно в Пешт и ещё долго раздумывал о том, чего же опасался король: «Зачем ему требовалось так стеречь жениха своей кузины и даже к алтарю вести с сопровождающими?»
XIV
В Пеште почти всё время приходилось сидеть взаперти. Позволялось ходить только на соседнюю улицу в православный храм, построенный сербами, бежавшими от турок и обосновавшимися здесь. Присутствуя на церковной службе и вслушиваясь в знакомые слова, произносимые священником на славянском языке, Влад чувствовал себя почти на родине, в Румынии.
Бывало, и после службы он продолжал стоять в храме перед иконостасом, не замечая времени, но рано или поздно отворялась дверь и раздавалась венгерская фраза, такая чуждая здесь:
– Господин Дракула, пора.
Давнишний знакомый, отец Михаил, в прежние времена ездивший из Пешта в Вышеград, по-прежнему оставался духовником Влада, но рассказывать по-прежнему было нечего.
– Отче, я всё ещё взаперти, поэтому грешу мало.
