Четверокнижие - Лянькэ Янь

Мальчик взял пистолет, неумело достал магазин. Неумело засунул внутрь патрон. С трудом вставил магазин обратно. Положил пистолет рукоятью к Ученому, а дулом к себе и сказал:

— Выстрели в меня, и завтра не придется выплавлять сталь.

Сказал:

— Об одном прошу: стреляй в грудь, чтобы я упал вперед, а не назад.

Сказал:

— Считай, я тебя на коленях прошу, застрели меня — только сделай, чтобы пуля грудь пробила, больше тебя ни о чем не прошу.

— Умоляю, — вскинув голову, Мальчик нетерпеливо глядел на Ученого, как голодный младенец глядит на мать свою, — всего один выстрел, ты меня застрелишь и никогда больше не будешь выплавлять сталь, только стреляй в грудь, чтобы я вперед упал, больше тебя ни о чем не прошу.

Ученый никогда до этого не видел маузер вблизи. Когда Мальчик положил пистолет дулом к себе и пододвинул его Ученому, тот невольно отпрянул назад. И пока Мальчик ласково упрашивал Ученого, чтобы Ученый его застрелил, лицо Ученого побелело, он пробормотал что-то невнятное, попятился, сделал шаг назад и вышел из палатки.

И Мальчик снова стал запускать в палатку заключенных. И каждого просил об одном и том же. Протягивал человеку пистолет, говорил: «Патрон я уже вставил. Если не хочешь завтра выплавлять сталь, застрели меня прямо сейчас, очень тебя прошу, только постарайся стрелять в грудь, чтобы я упал вперед». Одни уходили, заходили следующие. «Завтра идете выплавлять сталь? Можете не ходить, пистолет заряжен, застрелите меня сейчас же — только стреляйте в грудь, чтобы я вперед упал, об одном прошу».

Все прошли через палатку Мальчика. Всем он говорил одно и то же. Начало светать, небо на востоке побелело, занялся новый день. Солнце родилось из нижнего течения Хуанхэ, небо осиял красный свет. Земная твердь проснулась, и речные воды забурлили навстречу восходящему солнцу. Заключенные девяносто девятого участка встали с постелей. Многие всю ночь не сомкнули глаз. Но взяли магниты, подхватили мешки и пошли на отмель собирать черный песок. Взяли топоры, подхватили пилы и пошли искать деревья.

Сталевары и металлурги, давно освоившие технологию песочной плавки, отправились приводить в порядок плавильные печи. Подготавливать печи к новому циклу.

И мир снова пришел в движение. Небо сияло светом, и сильные воды Хуанхэ ревели.

4. «Старое русло», с. 350–359

Я виноват перед девяносто девятым участком.

Я наконец обменял сто двадцать пять малых цветков на пять больших пятиконечных звезд. Я оставлю за спиной берега Хуанхэ, оставлю за спиной бесконечные солончаки и водостои старого русла. Стану новым человеком, свободным человеком. Я вернусь домой и никогда больше не расстанусь с женой и детьми. Последние дни в лагере я никому и словом не обмолвился о том, что собираюсь уходить, — вместе со всеми рубил деревья, искал песок. Но в самый разгар работы потихоньку вернулся в барак собрать вещи. Чтобы никто не догадался о моем скором освобождении, я решил оставить в бараке и постель, и одеяло, и деревянный сундук у изголовья, и поношенную суньятсеновку из серого сукна, висевшую на столбе. Взял только пять звезд и холщовый мешок под лепешки, которые Мальчик выписал мне в столовой, а еще сложил туда свои дневники и записки о перевоспитании, которые вел на берегу Хуанхэ каждый день, но не сдавал Мальчику. Вернусь домой и однажды сяду писать книгу о зоне перевоспитания — это будет настоящая, правдивая книга, а не «История преступных деяний», которую я два раза в месяц тайком сдавал Мальчику. Я напишу настоящую, хорошую книгу — не для Мальчика, не для Родины, не для народа или читателей, а для одного себя. Я прятал под подушкой отрывки своей настоящей, хорошей книги, писанные на бумаге, которую Мальчик выдавал, чтобы я документировал за преступниками их слова и поступки. Я заберу с собой только паек в дорогу и отрывки будущей книги, а все остальные вещи оставлю в бараке.

Я должен уйти так, будто никуда не уходил. Даже Богослов не должен узнать, что я все-таки набрал сто двадцать пять цветков и получил пять больших звезд, когда все их цветки сгорели в пожаре.

Вчера ночью Мальчик выдал мне пять больших пятиконечных звезд.

Я решил тронуться в путь после полуночи, когда все будут спать. Пришла моя очередь дежурить у четвертой, пятой и шестой печи. Лучшей возможности уйти из лагеря и придумать нельзя. После обеда я украдкой заглянул в барак и собрал вещи в дорогу. Ближе к вечеру сбегал в столовую, взял там несколько паровых лепешек и два жареных хлебца, которые готовили специально для Мальчика. После ужина все разошлись отдыхать, я, как обычно, посидел у своего барака, поговорил с соседями, одного спросил, сколько он собрал черного песка, у другого поинтересовался, долго ли ему пришлось ходить за дровами, удалось ли сегодня отыскать хорошее дерево.

Я сказал с притворной досадой: «Твою мать, снова мне сегодня дежурить, снова не высплюсь». Удрученно оглядел соседей, перекинулся с ними еще парой досужих слов, сунул под мышку ватную куртку с припрятанным внутри мешком, вышел из барака и направился к печам. Новый год летел к миру на всех парах, но мои товарищи на берегу Хуанхэ будто забыли про календарь, забыли, что скоро Новый год, по-прежнему разводили огонь в печах и выплавляли сталь. И вдалеке, выше и ниже по течению другие печи тоже вовсю пылали, и пламя было подобно роскошной парче, и зарево стелилось вдоль Хуанхэ, заливая ярким светом широкие отмели и тонкую полоску воды в середине русла. Необъятная ночь была тиха и безлунна, зато звезды на куполообразной небесной тверди переливались, будто россыпь голубых самоцветов. В шуме воды слышался сырой холод, он затапливал дамбу и рассеивался по отмелям невидимым дождем.

Я пробыл здесь так долго, что больше не чувствовал едкого духа солончаков, только видел, как вокруг меня на отмелях клубится влажный запах вспоротого песка, словно рыбий дух липких ивовых почек в начале весны.

Я шагал по дамбе в сторону печей, приписанных ко второму отряду. Самая большая шестая печь башней возвышалась в середине печного ряда. Я спустился с дамбы, вытащил из куртки мешок, сунул его между камнями позади печи, надел куртку и направился к топке. Я должен был сменить инженера из государственного проектного института — здания и мосты, построенные по его проекту, до Освобождения были отмечены западными премиями. Если на Западе человека наградили премией, ему самое место на перевоспитании. Если на Западе ему оказывают почести, перед нами государственный преступник, иначе и быть не может. Но, став преступником, Инженер проявил себя настоящим специалистом в песочной плавке. И стальную пятиконечную звезду, которую Мальчик возил на выставку в провинциальный центр, заключенные выплавили под руководством нашего Инженера. Я подошел к нему и проговорил самым тусклым и будничным тоном:

— Иди спать.

— До полуночи я топил вязом, чтобы огонь был пожарче, — объяснил Инженер, тыча пальцем в дрова. — Дальше подбрасывай иву, тополь и тунг, пусть горит потише. — Выдав еще несколько указаний, Инженер направился к баракам.

У печей осталась только кучка профессоров, которым выпало сегодня дежурить. Дежурные издалека позвали меня играть в карты, но я крикнул: «Играйте без меня! Нам сегодня песка много насыпали, приходится постоянно дрова подбрасывать, чтобы огонь разгорелся пожарче».

И они стали играть, а я в одиночестве сидел у шестой печи. Огонь в топке трещал без умолку, то громче, то тише, напоминая шаги людей, бегущих через площадь, — одни быстрее, другие медленнее. Мы выплавляли первую партию чугуна после возвращения Мальчика, черный песок, оставшийся после загрузки, ждал своей очереди, ссыпанный у печи, словно груда мелкого угля. Я подбросил вязовых поленьев во все печи по очереди, в шестой дрова прогорали быстрее, поэтому я сложил утопки запас поленьев, которые натаскал с заготовительной площадки. Запах дерева от наколотых дров стелился так густо, что временами казалось, будто я зашел в маслодавильню. Алый сок выступал на поверхности горящих дров, капля за каплей падал на дно топки и с хлопком воспламенялся от огня и жара. Аромат древесного сока на секунду выскакивал из пламени, и я пытался вдохнуть его поглубже, сделать несколько глотков, наполнить им желудок.