Четверокнижие - Лянькэ Янь

И я удивлялся этой неизвестно откуда взявшейся легкости и свободе.

Глава двенадцатая

1. «Старое русло», с. 381–386

Весной девяносто девятый участок снялся с берега Хуанхэ и вернулся в старый лагерь. Потому что пришло время окучивать пшеницу, удобрять землю. Потому что Мальчик снова побывал на собрании и наверху сказали, что все обязательства по сбору пшеницы, заявленные осенью перед посевной, летом непременно должны быть исполнены. Вернувшись с собрания, Мальчик достал свой пистолет, смазал его маслом, высушил на солнце, вставил патрон в магазин, положил пистолет на блюдо с белой салфеткой и пошел по казармам, а сзади шагал Богослов и нес в руках пистолет на блюде. Так они ходили от двери к двери, и Мальчик спрашивал каждого, кто попадался ему на пути:

— Веришь, что мы добьемся урожая в десять тысяч цзиней с одного му?

Человек растерянно хлопал глазами.

— Не веришь — застрели меня прямо сейчас, только в грудь стреляй, чтобы я падал вперед. Человек смотрел на Мальчика, смотрел на Богослова, на блюдо с блестящим маузером, кивал Мальчику: «Если все верят, и я верю». Сияя довольной улыбкой, Мальчик доставал из-под салфетки бумажную пятиконечную звезду величиной с детскую ладошку, величиной со старый медный чох. Теперь вместо маленьких красных цветков Мальчик сразу выдавал пятиконечные звезды из промасленной бумаги. Правило было прежним: кто наберет пять больших пятиконечных звезд, тот выходит на свободу и отправляется домой. Люди больше не были одержимы идеей всеми правдами и неправдами зарабатывать малые цветки и пятиконечные звезды, как в пору выплавки стали на берегу Хуанхэ. Но никто от пятиконечных звезд не отказывался, не рвал их и не выбрасывал. Люди принимали награду из рук Мальчика, напустив на себя равнодушный вид, но потом аккуратно вкладывали звезды в книги из разрешенного списка. Я знал, что многие заключенные — Ученый, Докторша, Сталевары — принимают звезды с презрением, небрежно бросают их на койку или на стол, но, когда рядом никого нет, потихоньку прячут туда, где никто не найдет.

И Мальчик раздавал заключенным пятиконечные звезды, раздавал и спрашивал:

— Что скажешь, соберем мы десять тысяч цзиней с му на опытном поле? Если не соберем, застрели меня сейчас же, только так стреляй, чтобы пуля грудь пробила, чтобы я вперед упал, об одном прошу.

И все говорили: соберем, будем работать не покладая рук, как работает Мальчик, и тогда соберем не десять тысяч цзиней, а все пятнадцать. Потом каждый получал по большой пятиконечной звезде и отправлялся в поле мотыжить землю. И вносить удобрения, и поливать посевы. Я не сказал Мальчику, что девяносто девятый участок вырастит на опытном поле десять тысяч цзиней пшеницы, не получил от Мальчика красную звезду размером с ладошку, каких было у меня раньше целых пять. Я выскользнул из комнаты, когда Мальчик и Богослов с пистолетом на блюде направились к нашей казарме. А ночью осторожно встал с постели и вышел. Стоял третий лунный месяц, на пустынных просторах старого русла царила прохлада, но в ночном ветре слышалось дыхание оживающих трав и растений, ветер стелился по бескрайней пустоши, щекоча ноздри и тревожа душу, словно запах соды в больнице. Деревьев в округе не осталось, но ивовые пушинки летели точно по расписанию, летели и забивались в нос. Лагерь погрузился в сон, лишь один Ученый писал при свете фонаря, макая перо в раствор марганцовки, а все остальные погасили фонари и растворились в лунном свете. За лагерной оградой смутно слышался зеленый скрип пробуждения трав и деревьев, точно стрекот далеких ночных насекомых. Ступая по скрипу, я дошел до ворот участка и выглянул наружу — лунный свет безмятежно покоился на земле, будто пролился на тронутую рябью воду. Пшеничные ростки на далеких полях, проснувшись от зимней спячки, бледно переливались под серебристыми лучами.

Я постучал в дверь Мальчика. Мальчик сидел в комнате и разглядывал книжку с картинками про революционный партизанский отряд. Пистолет по-прежнему лежал на блюде, а блюдо стояло на столе так, будто Мальчик вернулся в дом, поставил блюдо на стал и больше его не касался. Но пистолет был разряжен, патрон валялся подле ствола, похожий на куколку шелкопряда. И пятиконечные звезды, которые Мальчик не успел раздать, лежали на блюде — одни наползали уголками на пистолет, другие сами были придавлены рукоятью пистолета, и такая картина напомнила мне большой натюрморт, кровью сердца написанный одним художником после основания молодого государства и поднесенный им наверх, в дар Родине. В доме Мальчика все осталось по-старому: стол, кровать, табуретки, самодельный умывальник, закрытая дверь во внутреннюю комнату утыкана деревянными гвоздями, чтобы Мальчик мог повесить одежду или другие вещи. В доме стало как будто теснее, хотя новой мебели не прибавилось. Я нерешительно потоптался у порога, Мальчик глянул на меня, спросил:

— Что у тебя? Ты два месяца не сдавал никаких заметок, наверху велели тебе напомнить. — Мальчик говорил, скользя глазами по странице книги.

— Соседи не дают мне писать, — улыбнувшись, сказал я Мальчику. — Называют предателем. Куда ни спрячу исписанные листы, они всякий раз находят, или мочатся на них, или сжигают.

Руки Мальчика снова замерли на странице, он недоверчиво заглянул мне в лицо:

— Правда?

Я сказал:

— Я выращу пшеницу с колосьями больше чумизных, каждый колос будет величиной с кукурузный початок, но ты должен мне поверить, а я уйду из лагеря далеко, буду сам возделывать и удобрять свое поле, сам варить себе еду. Иначе какой-нибудь завистник все равно сожжет мою пшеницу или выдернет с корнем.

Глаза у Мальчика округлились, в лучах фонаря зрачки казались прозрачными, будто вода или застывший лунный свет.

— Вчера я ушел землю мотыжить, а мне помочились на постель, да еще нагадили сверху. Не беспокойся, — говорил я Мальчику, — отпусти меня из лагеря, и я выращу тебе тридцать или пятьдесят пшеничных колосьев, каждый больше чумизного. Поедешь с ними получать благодарность, на поезде покатаешься, погуляешь по столице, погостишь в Чжуннаньхае, сфотографируешься на память с начальством из самого верха. Все равно без пяти красных звезд я отсюда никуда не убегу. А если убегу, меня или назад приведут, или сразу в тюрьму отправят.

Я сказал Мальчику:

— Если не выращу несколько десятков колосьев размером с чумизные, можешь надеть мне на голову белый колпак, повесить на грудь позорную табличку, и я буду стоять на коленях, как стоял Ученый у плавильной печи, буду стоять три дня и три ночи, шесть дней и шесть ночей, девять дней и девять ночей, чтобы все заключенные девяносто девятого участка, и мужчины, и женщины, мочились мне на голову и гадили на лицо.

Воздух в комнате разредился от радости. Щека Мальчика дернулась восторженным тиком. Он бросил книжку с картинками на стол, вскочил на ноги и упер в меня ликующий взор:

— Ты в самом деле вырастишь пшеницу с колосьями больше чумизных? — И решительно добавил: — Отлично! Я тебя из лагеря отпускаю. Выбирай любое поле на двадцать ли кругом и сажай пшеницу. Если вырастишь пшеницу с колосьями больше чумизных, дам тебе лист красной промасленной бумаги, дам ножницы — вырезай хоть десять звезд, каждая размером с сито. А со звездами можешь идти куда пожелаешь, весь мир перед тобой открыт! Но если не вырастишь мне пшеницу с колосьями больше чумизных… — Мальчик задержался взглядом на блюде с пистолетом у края стола, снова посмотрел на меня, и в глазах его засквозил холод. — Если не вырастишь, придется тебе выстрелить в меня из пистолета, чтобы я упал грудью вперед, а потом похоронить на каком-нибудь пригорке, с солнечной стороны, головой на восток. — Договорив, Мальчик закусил губу и выжидательно уставился на меня.

Подумав, я торжественно кивнул Мальчику и веско сказал:

— Хорошо!

2. «Старое русло», с. 386–391

Я оставил позади лагерь с такими же преступниками, каким был сам, соорудил на песчаном холме в северо-западной части девяносто девятого участка соломенную хижину и зажил один. Холм был высотой с двухэтажный дом, а площадью больше одного му, словно императорская гробница. Вполне возможно, что там действительно лежал какой-нибудь сановник, ведь на склонах осталось полтора десятка кипарисовых пней каждый диаметром два чи — откуда на обычном холме возьмется столько вековых кипарисов? С началом кампании по массовой выплавке стали кипарисы срубили и сожгли, зато у меня появилось доброе поле под пшеницу.