Четверокнижие - Лянькэ Янь

Сверля глазами лепешку, Богослов сглотнул слюну. От снега за окном свет казался тусклым и серым, но ясным. Мальчик положил лепешку на страницы книги, которыми растапливал жаровню, посмотрел на гостя — лицо Богослова светилось, будто вода под солнцем. Богослов засучил штанину. И Мальчик увидел толстую и блестящую щиколотку, похожую на водяной столб.

— Господи! — выдохнул Мальчик.

— Я умираю, сказал Богослов. — Четыре дня ничего не ел, сижу на одной воде. И сюда дошел кое-как, по стеночке.

— Я дам тебе лян муки, — сказал Мальчик. — Но не говори никому, что я насыпал тебе муки задаром. — Мальчик ушел в другую комнату, зачерпнул Богослову пригоршню муки и ссыпал в кулек, свернутый из книжной страницы. Богослов развернул кулек, вытряхнул муку себе прямо в рот. Закашлялся, Мальчик подал ему воды. От муки у Богослова появились силы, он положил кулек на край стола, облизнул губы, вытянул шею и сказал:

— Не задаром. — И вытащил из кармана образ Девы Марии — точно такой же, как тот, что изъял Мальчик, — разложил его на полу и бросился топтать. Топтать по лицу. Стараясь попасть носками по глазам, растереть глаза в труху. Ослепил Деву Марию. Вместо глаз оставил две дырки. Изорвав образ, он собрал клочки с пола, скатал в комок, словно мусор, упал на колени и отбил Мальчику земной поклон, а после взял со стола кулек и по стенке пробрался наружу.

Тут только Мальчик опомнился. Тут только понял, что сейчас случилось. Он оторопело разглядывал брошенный Богословом клочок с черной блестящей дырой на месте глаза Девы Марии. Перевел взгляд на Богослова. Богослов вышел за дверь. Падал снег, густые белые хлопья опускались на землю, Мальчик хотел закрыть дверь, но увидел, что на пороге сидит Писатель. Писатель заметил кулек в руках Богослова, просиял глазами, но когда попытался встать, в глазах у него потемнело, Писатель осел на корточки и так заполз в дом Мальчика, притворил дверь, вскинул голову и еле слышно проговорил:

— Если не дашь мне умереть, я снова начну писать «Историю преступных деяний». Зимой буду записывать все, что вижу и слышу на участке, а весной переберусь обратно на песчаный курган и выращу тебе пшеницу с колосьями больше чумизных. Я узнавал, там на самом деле похоронен древний император, я посажу пшеницу прямо на императорской гробнице, буду поливать ее венозной кровью, и ручаюсь, каждый колос вырастет величиной с кукурузный початок, а пшеничные зерна будут больше семян арахиса. Ты срежешь колосья и поедешь в Пекин, погостишь в Чжуннаньхае, а мне никаких звезд больше не надо, я всю жизнь буду здесь, с тобой. Всю жизнь буду делать, что ты скажешь. Только помоги мне пережить эту зиму.

И растроганный Мальчик отдал Писателю над кусанную лепешку. И пока он ел, Мальчик сходил во внутреннюю комнату и вынес оттуда полный стаканчик муки, цзинь и два ляна. На лице Писателя застыла желтая улыбка, перед глазами разлился ясный свет.

— Наверху сказали, именно в такое время, — заметил Мальчик, — и надо знать, что у людей на уме, о чем они говорят и что делают. Я не дам тебе голодать, но ты должен записывать все, что видишь и слышишь, а на будущий год вырастишь мне пшеницу с колосьями больше чумизных.

Писатель кивнул и в тот же день снова взялся за книгу под названием «История преступных деяний».

Глава четырнадцатая

1. «Старое русло», с. 425–431

Снежный буран утих, и мир по берегам Хуанхэ покрылся бескрайней холодной белизной. Прошлой зимой в самое снежное время люди выплавляли сталь, работы было столько, что двумя ногами и двумя руками не управиться. Теперь снова шел снег, но обитатели девяносто девятого участка сидели по казармам, укрывшись одеялами, берегли силы, не двигались и не разговаривали, чтобы не будить голод. Только Ученый ходил по стенке из комнаты в комнату — подойдет к койке, тряхнет человека под одеялом: «Живой?» Увидит, что человек пошевелился или открыл глаза, скажет: «Держись, надо держаться, наверху не дадут нам помереть с голода. Если все ученые люди перемрут с голода, то и страна долго не протянет». Слушал его человек или не слушал, хотел слушать или не хотел, Ученый говорил свое и брел к следующей койке, откидывал грязное одеяло, смотрел на человека с закрытыми глазами, подносил руку к его носу, а после тряс за плечо: «Просыпайся! Ты живой? Надо жить».

И брел дальше. «Ты живой? Держись, будем живы — увидим, как наверху раскаиваются, что отправили нас на перевоспитание».

Ученый будто сделался начальством девяносто девятого участка, ходил по казармам, призывал товарищей держаться — во что бы то ни стало. Не знаю, были ли на участке люди образованнее Ученого или выше по должности, но годами он точно был не самый старший. Никто не выдвигал его наверх, не давал поручения обходить казармы, не ставил начальством на девяносто девятом участке, он сам ходил от койки к койке, от двери к двери, от казармы к казарме. Все знали, что раньше Ученый сочинял философские речи для пекинских вождей на самом верху, что он переводил и редактировал самую важную книгу, поэтому слушали Ученого, как слушали Мальчика.

Вглядывались в лицо Ученого, спрашивали недоверчиво:

— Наверху про нас не забыли?

— Не забыли, — говорил Ученый. — И двух недель не пройдет, как приедет начальство сверху.

А потом брел в женскую казарму, спрашивал: «Все живы?» Дождавшись, когда женщины повернутся на койках и поднимут на него глаза, доставал из кармана пригоршню бумажных кульков. «Семена полевых трав, подмешайте в мучную похлебку». И раздавал женщинам кульки, а в конце подходил к Пианистке, опускал кулек на подушку, гладил ее по щеке, сжимал руку, наклонялся и шептал ей на ухо: «Встань, поешь. У тебя в кульке мука и пшеничные зерна». И брел по стенке к двери, громко повторяя: «Держитесь! Наверху про нас не забыли! Скоро дорога оттает, и начальство привезет нам паек. Как ни крути, а стране без ученых людей не выжить!»

И люди верили Ученому, люди замешивали тесто из черной муки, полевых трав, сухих листьев и глинистого ила с солончаков, выпекали из теста лепешку, съедали в два укуса, запивали кипятком или холодной водой. После таких лепешек люди не могли опростаться, тогда Ученый велел разбиться на пары и помогать друг другу: пока один справляет нужду, другой садится сзади и выковыривает кал столовыми палочками, и так по очереди. И женщины тоже. На улице держался холод, Ученый боялся, что кто-нибудь пойдет по нужде, упадет во дворе и замерзнет насмерть, поэтому разрешил людям справлять нужду прямо в казармах: мочиться за порогом, а если у кого остались лишние чашки или плошки, справлять нужду туда, а после выливать во двор. И люди стали справлять нужду в казармах, как велел Ученый, и скоро казармы затопило едкой вонью испражнений. Так прошло еще десять дней, наконец снег растаял, дорога подсохла, и действительно приехало начальство сверху. Заключенные грелись на солнце у казарм, давили вшей. Некоторые женщины чинили мужчинам одежду. Время шло к полудню, солнце пригревало, и даже без ватной куртки было не холодно, и вдруг кто-то крикнул, тыча пальцем в пустую дорогу за воротами: «Смотрите! Смотрите!» И мы увидели джип, он мчался по широкой равнине, покрытой россыпью белых и серых чешуек, точно лодка, что плывет по бурным волнам. Джип подъехал к воротам девяносто девятого участка, и оттуда вылезло несколько людей из начальства, первым шел рослый худой человек в сером френче, его седые волосы лежали на косой пробор, лицо было узким и костистым, а белые зубы слегка выступали над нижней губой [15]. Он проследовал к дому Мальчика, толкнул дверь и скрылся внутри.

Люди не видели Мальчика целую неделю — думали, Мальчик снова уехал в поселок посидеть на собрании и подкормиться на штабной кухне, не знали, что все это время Мальчик был у себя. Начальство провело в доме Мальчика полчаса, а спустя полчаса вышло наружу и медленно направилось к солнечному пятачку, где сидели и грелись заключенные. Мальчик шел следом за начальством, как ягненок идет за вожаками, вот они подошли к площадке у первой казармы, и воодушевление, которым горели глаза худого человека во френче, померкло: едва увидев раздутые голодом лица и опухшие блестящие ноги, он разом посерел, но ничего не сказал, только обернулся и посмотрел на своего подручного. Подручный придвинулся к его уху, зашептал, и у худого покраснели глаза. Начальство велело Мальчику объявить сбор на площадке у первой казармы. И Мальчик побежал по казармам, закричал: «Сбор! Начальство приехало вас проведать!» Мальчик почти задыхался от крика, когда заключенные наконец выползли во двор, держась кто за стены, кто друг за друга, и поковыляли к площадке у первой казармы. Щедрый солнечный свет прозрачным золотом растекался по земле. Опухшие сияющие лица под зимним солнцем напоминали парящие в воздухе пакеты с водой. Стояла зима, но день был безветренный, и полуденное тепло мягко струилось по лагерному двору. Нерастаявший снег в полях за стеной ослепительно сверкал. От голода у людей кружилась голова, в глазах плясали мушки, и вдаль никто не смотрел, все смотрели в сырой серый песок у себя под ногами и видели, что у самого главного из всего начальства ноги обуты в самодельные туфли, верх у туфель черный, толстая стеганая подошва — белая, точно снег, а приставшие к ее краям красные песчинки похожи на брызги крови от раздавленных вшей. Брюки у него были из серого сукна, с ровными стрелками, словно проведенными по линейке. Люди стояли перед начальством молчаливой толпой. Начальство глядело на людей, и люди глядели на начальство. Мы с Ученым и Пианисткой были впереди всех, мы понимали, что на участок приехало большое начальство, но не знали, из округа оно приехало или из провинциального центра, стояли перед ним и смотрели. Было тихо, в ушах звенело от голода, у одних погромче, у других потише. И слышалось, как солнечные лучи чиркают, наталкиваясь на песок, а еще — как трутся друг о друга взгляды людей и начальства. Люди слушали неподвижную тишину, разбавленную еле слышными шорохами, и ждали, когда начальство заговорит, но вдруг у самого главного начальства потекли слезы, он грохнулся перед нами на колени и сказал точно те слова, которые говорил нам Ученый: «Вы нужны стране, если вы умрете от голода, то и страна долго не протянет! Держитесь, во что бы то ни стало держитесь!» Сказав так, он отбил нам три земных поклона и добавил: «Страна перед вами в долгу!» Поднялся на ноги, вытер слезы, вновь оглядел строй раздутых блестящих лиц, похожих на пакеты с водой, развернулся и пошагал к воротам.