Четверокнижие - Лянькэ Янь

И остальное начальство пошагало за ним. Процессия двинулась к воротам следом за худым человеком из начальства, выгрузила из джипа два мешка муки, худой похлопал Мальчика по плечу, Мальчик оттащил мешки в дом, потом начальство еще что-то сказало Мальчику, делегация забралась в джип, машина покашляла, заревела и помчалась к следующему участку. Снег растаял совсем недавно, и из-под колес летели брызги грязной снежной каши. После отъезда начальства щеки у людей покраснели от возбуждения — все видели, что два мешка муки исчезли за дверью Мальчика, все собрались у его дома, встали перед Мальчиком большой толпой. И пока Мальчик раздавал муку, Ученый, словно опомнившись, стал протискиваться в толпу с радостным криком:

— А вы знаете, кто это был? Я его вспомнил, он из самого Пекина приехал нас проведать!

И люди обернулись к Ученому, сгрудились вокруг Ученого и ждали, что он скажет дальше.

— Один из главных руководителей! Всеми государственными делами заведует!

Люди оторопели и смотрели на Ученого недоверчиво. Но столичная профессура вдруг будто прозрела, люди вспомнили, что худой человек в сером френче и матерчатых туфлях действительно был пекинским руководителем с самого верха и заведовал всеми государственными делами. И что он стоял на самом верху, выше него почти и не было никого. И все снова обернулись к воротам и посмотрели на дорогу, уходившую к большому миру. Но дорога была пуста, только следы шин среди снежной каши напоминали об уехавшем автомобиле, только радость и сожаление на лицах, и тогда люди обернулись к Мальчику и увидели, что Мальчик с мерным стаканом в руках сердито причитает, не сводя глаз с Ученого:

— Если ты знал, что это начальство из Пекина, почему не попросил для меня грамоту и красный цветок? Почему не попросил начальство приколоть мне на грудь красный цветок?

Расстроенный Мальчик стоял посреди двора, и слезы обиды кипучими ручьями катились по грязным щекам.

2. «Старое русло», с. 431–438

Думали, теперь, когда зону перевоспитания посетил руководитель с самого верха, все беды останутся позади, начальство потянет за ниточку и мигом распутает весь клубок. По крайней мере, люди перестанут голодать, лагерю вернут прежнюю норму пайка. Но начальство уехало, оставив Мальчику два мешка с мукой (сто цзиней пшеничной муки и сто кукурузной), а больше ничего не изменилось, словно никто и не приезжал. И опять до самого горизонта расстелились белое отчаяние и обреченность.

Снег почти сошел, только в болотистых низинах и в тени у холмов виднелись белые островки на промерзшей домертва земле. Из двухсот цзиней муки каждый заключенный получил по стаканчику меньше двух лянов, спустя несколько дней мука закончилась, и на участке снова воцарился голод. А что еще хуже, заключенных лишили даже ляна бататной муки в день. Наверху сказали, народ голодает, теперь не до зоны перевоспитания. И люди остались вовсе без пайка, людям приходилось самим искать себе пропитание. В начале двенадцатого месяца от голода умер первый заключенный: еще вчера соседи видели, как он ворочается под одеялом, и вдруг смотрят — лежит на койке мерт-вехонький. Покойник был научным сотрудником в провинциальном отделении Академии сельскохозяйственных наук, изучал новые сорта злаковых культур, руководил посевной на опытном поле, с которого участок обязался снять десять тысяч цзиней пшеницы, но сам первым умер от голода — судьба, жестокая судьба. Ученый собрал людей копать могилу на пустоши за лагерной стеной, там и похоронили нашего Агронома, а когда разбирали вещи, нашли под подушкой конверт с целой пригоршней красных цветков, заработанных после пожара, посчитали — семьдесят штук. Целых три звезды, если обменивать.

Соседи Агронома сожгли конверт с цветками на его могиле. Кто-то сказал: жалко, что сгорят, но Ученый окинул его сердитым взглядом, и цветки сожгли, отправили следом за Агрономом в иной мир. Вот и на девяносто девятом участке случился первый покойник — само собой, теперь люди места себе не находили от тревоги, соседи Агронома перебрались с вещами в другие комнаты. Ученый снова пошел по казармам, держась за стены: «Не спите, не ждите голодной смерти, идите в поля копать коренья». И люди, пошатываясь, медленно разбредались по полям, копали коренья, искали кукурузные стебли, которые не успели перегнить с осени, ныряли в заросли сорной травы и терпеливо перебирали травинки, пытаясь отыскать в зарослях сухие ягоды или семена. Утреннее солнце согревало землю, и люди плелись за ворота. Кто-то не мог идти и выползал за ворота на карачках, как собака. В полях люди садились на корточки, вставали на колени, чтобы легче было искать ягоды и копать коренья, и напоминали стадо овец на выпасе. Когда солнце клонилось к закату, возвращались в лагерь — кто пешком, а кто на карачках, словно овцы, что смирно возвращаются с выпаса в свой загон. Но тем вечером, когда люди пешком или ползком возвращались к лагерным воротам, кто-то заметил, что могила Агронома разрыта, одеяло, в котором он лежал, развернуто, а бедра и живот покойника зияют дырами, словно земля, в которой поковыряли лопатой.

Люди начали тайком есть человечину.

Закат прогонял с земли зыбкое дневное тепло, алое зарево пряталось за хмурыми облаками, северный ветер с визгом и стрекотом метался по серой равнине. Не знаю, кто первым увидел разрытую могилу, но когда Ученый с Богословом протолкались вперед, остальные закл юченные с побелевшими от страха лицами уже стояли вокруг, будто посетители анатомического музея. Люди не могли поверить, что один из них съел человечье мясо. Пианистка, Докторша и другие женщины, увидев разрытую могилу и зияющий проединами труп, упали на корточки и скорчились в рвотных судорогах. Ученый, опираясь на палку, протолкался вперед, глаза в запавших глазницах почернели, он глянул на могилу, швырнул палку о землю, и лицо его сделалось красным и сизым от прилившей крови. «Ученые люди, мать твою в душу, а жрут человечину!» — он обернулся, обвел глазами толпу, словно хотел отыскать того, кто раскопал могилу и отъел куски от Агронома. Под взглядом Ученого люди испуганно вжали головы в плечи, а он вдруг отвел глаза и широким шагом двинулся к воротам участка, и воздух под его ногами так свистел, будто он вовсе не голодает. Но, сделав несколько шагов, Ученый схватился за серую лагерную стену и встал, чтобы перевести дух и утереть с лица сверкающий бисер испарины.

Остальные заключенные во главе с Богословом брели к воротам следом за Ученым — одни быстрее, другие медленнее. На четвереньках больше никто не полз, все поднялись на ноги. Словно поняли, что сейчас случится, и в ногах появились силы, и люди шагали следом за Ученым и Богословом, стараясь не отставать, чтобы увидеть все с начала до конца.

Отдышавшись, Ученый завернул за угол, миновал ворота, еще раз передохнул и двинулся прямиком к последней казарме. Все оказалось именно так, как он представлял: добравшись до последней казармы, Ученый толкнул дверь, и люди разом застыли у порога. Двое заключенных из первого отряда утром не пошли вместе со всеми копать коренья и искать ягоды, а остались в казарме. Один возглавлял отдел культуры в провинциальной управе, второй занимал пост замминистра просвещения. Вообще-то они сами были начальством и отдавали распоряжения, но пока они были начальством и отдавали распоряжения, кто-то отдал распоряжение отправить их на перевоспитание, и они сделались преступниками. Утолив голод человечиной, преступники достаточно окрепли, чтобы перекинуть веревку через поперечную балку и повеситься на разных ее концах. Аккуратно одетые и причесанные, они висели под потолком, таращась на застывших в дверях солагерников. У окна на очаге из камней стоял ржавый щербатый тазик с мясным бульоном, и зола в очаге еще не остыла.

Ученый шагнул внутрь, пнул тазик, увидел на столе у окна конверт, развернул его и нашел внутри несколько десятков малых цветков, две большие пятиконечные звезды и лист белой бумаги, на котором простым карандашом было написано: