Четверокнижие - Лянькэ Янь

Ученый вернул в яму всю землю, которую я оттуда вынул, и над могилой вырос овальный холмик. Пока Ученый хоронил Пианистку, я ему не помогал, сидел на корточках поодаль. Опускались сумерки, холод сгущался, от ветра, летевшего со всех четырех сторон старого русла, ноги до того замерзли, что стали будто не мои. Похоронив Пианистку, Ученый отряхнул ладони и собрался уходить, тогда я поднес к могиле таз с мясом, на секунду замер и достал из кармана пачку страниц с «Историей преступных деяний». Разложив страницы на могиле, я выловил из таза второй кусок мяса, опустился на колени, молча простер руки с мясом над могилой, затем мелко порубил мясо старым тесаком, ссыпал багровые кусочки на листы «Истории преступных деяний» и, покачиваясь, поднялся на ноги.

— Идем в казарму, — сказал я Ученому.

Ученый пристально посмотрел на меня, перевел взгляд на «Историю преступных деяний», на куски мяса поверх листов «Истории», вдруг шагнул ко мне, присел на корточки, задрал мои штанины и увидел заледеневшую кровь на лоскутах простыни, которыми я перемотал икры. Он медленно опустил мои штанины, тихо встал, вскинул на меня глаза и после долгого молчания прорыдал, прокричал небу и пустоши:

— Ученые люди… Ученые люди…

И седые мутные слезы потекли по его щекам — неудержимые, как время и голод.

7. «Старое русло», с. 487–493

Предчувствие Ученого не обмануло: беды в тот день накатывали одна за другой, как волны.

В сумерках Ученый вел меня от кладбища к лагерным воротам. Но, завернув за угол, мы увидели, что все наши товарищи сидят у северо-восточной стены и что-то варят каждый в своем котелке. От костров поднимались дымки, дымки вились над песками поодаль друг от друга, и не сыскать было на пустоши двух очагов, которые горели бы рядом, словно никто не хотел показывать соседям, что варится в его котелке.

Мы с Ученым удивленно застыли возле лагерной стены, разглядывая дымки и сидевших под дымками заключенных, но потом Ученый опомнился и кинулся к ближнему дымку, бросив меня стоять у стены. Там, пригнувшись к земле, раздувал огонь профессор лет пятидесяти, Ученый еще не успел ничего сказать, как профессор глянул на него снизу вверх, перевел взгляд на меня, ковылявшего следом, и вдруг накрыл ладонью крышку своей эмалированной кружки, словно боялся, что мы сорвем ее и заглянем внутрь.

Мы устремились дальше, в двадцати шагах от профессора разжигал костер молодой школьный учитель; увидев нас, он грудью закрыл свой умывальный тазик и недовольно пробормотал: «Как будто я один такой».

Мы кинулись к следующей солончаковой ложбине и увидели там Докторшу, она складывала очаг из камней. Керамическая миска, в которой Докторша всегда варила семена и коренья, стояла рядом, накрытая круглой картонкой, а посередине картонки Докторша продела шнурок, чтобы не обжечься, когда снимаешь ее с миски. Увидев нас с Ученым, она не спеша сунула между камней очага зажженную связку прутьев, уселась рядом, бесстрастно оглядела нас и спросила с достоинством:

— Хотите посмотреть, что у меня варится?

Мы молчали, пристыв взглядами к картонной крышке на миске Докторши. Некоторые заключенные поодаль уже гасили огонь, садились на корточки с миской или чашкой в руках и принимались за еду. Звонкое хлюпанье летело над песками, похожее на прерывистое журчание текущей воды. Докторша оглянулась через плечо и спокойно проговорила:

— Все едят человечину. За семь дней остатки травы на старом русле засыпало песком и пылью, ни корешка не найти, ни зернышка.

Она подложила в очаг прутьев, поставила миску на огонь и больше на нас не смотрела, припала к земле и принялась раздувать огонь, словно нас вовсе не было. Последние закатные отсветы заливали пески старого русла бурым цветом соевой подливы, желтый простор алел, словно вымоченный в краске; стоя на песке у лагерной стены девяносто девятого участка, я смутно слышал тихий шелест заходящего солнца — так шелестит вода, пропитывая песчаную отмель. С северо-восточной стороны стены, в укрытой от ветра котловине, над вереницей дымящихся огоньков в мреющем безмолвии качались сухие хлопки, и казалось, это не дымки вьются в воздухе, а шелковые знамена полощутся на ветру. По воздуху плыл сероватый запах дыма и алый дух свежего мяса. Люди молчали, люди сидели поодаль друг от друга, будто никто не знал, что на девяносто девятом участке варят человечину, будто никто не видел чужого злодейства. Я глядел на вьющиеся к небу дымки, на костерки с человечиной, потом обернулся и посмотрел в лицо Ученому. Ученый стоял у костра Докторши без всякого удивления и испуга на лице. Черты его одеревенели, лицо сделалось серым и землистым, как у покойника. Я окинул взглядом рассыпанные под стеной огоньки и только было открыл рот, чтобы заговорить, как Ученый опередил меня и сказал:

— Идем в лагерь!

И мы пошли.

В доме Мальчика горел свет, окно сочилось бледной желтизной. У ворот мы оба подняли глаза на дверь, замедлили шаг, я хотел сказать Ученому, что надо позвать Мальчика, пусть посмотрит, как люди у стены варят на огне человечину. Но Ученый глянул на дверь и пошел дальше. Он шагал прямиком к мертвецкой первой казармы, словно кладовщик, который увидел сбитый замок на дверях склада; он спешил туда, едва переводя дыхание, а оказавшись у порога, со стуком распахнул дверь и медленно вошел. Последние мазки заката давали не больше света, чем гладь озера в ночи. Мы постояли немного у порога мертвецкой, вскоре глаза привыкли к темноте, и я смог различить контуры предметов и очертания комнаты. Несколько дней назад мы внесли сюда труп Богослова. Уложили его на койку рядом с семью другими трупами, словно убрали мешок с зерном в житницу, но спустя всего несколько дней на койку свалили еще несколько трупов, и они лежали горой, будто груда мороженого мяса. На койке у входа места больше не осталось, поэтому трупы бросали на соседние койки, они лежали тут и там, точно снопы или вязанки соломы на осеннем поле, одни завернуты в циновки, другие укрыты одеялами, третьи брошены как были, в той же самой одежде, как при жизни. В мертвецкой было холодно, колючая стыл ость мертвых тел пролезала в каждую пору, забиралась в щели между костями. Я зашел в мертвецкую следом за Ученым, и по телу волнами побежала дрожь, суставы белоснежно затрещали, словно в костях зазвенела тысяча колокольчиков, и я снова остановился, успокоил сердце, успокоил трясущиеся ноги и вслед за Ученым шагнул к ближней койке.

Койки под трупами стояли так же, как и раньше: четыре двухъярусные койки, две у входа, две за окном, посередине к стене приставлен стол. Табуреток в мертвецкой не осталось, все пошли на дрова. Два стола тоже порубили на дрова, и на месте верхних коек белели пеньки — целыми в мертвецкой остались четыре нижние койки и один стол. На ближней от входа койке было навалено сразу шесть трупов, — чтобы далеко не ходить, трупы чаще бросали туда, одни лежали к двери головой, другие ногами. А на дальней от входа койке мертвецов было всего двое, они покоились там, словно важные особы, которым после смерти воздавали особую честь. Стол у окна занимали еще три трупа в ватных куртках и ватных штанах, двое лежали головами к окну, и мертвые лица отливали темным пурпуром и льдистой синевой, а всклокоченные волосы напоминали птичьи гнезда. Топчась у входа, где стояла койка с шестью трупами, я сразу узнал одного покойника на столе. Это был Лингвист, который однажды на пару минут опоздал к началу собрания в своем институте. Начальство поинтересовалось, почему Лингвист опоздал, Лингвист ответил, что у него по дороге вдруг разболелись ноги. Начальство оглядело ноги Лингвиста и увидело, что левый его ботинок надет на правую ногу, а правый — на левую. Начальство посмеялось и отправило Лингвиста на перевоспитание. На девяносто девятый участок. Лингвисту было шестьдесят восемь лет, долгие годы он руководил составлением всех словарей, которые выходили в нашей стране. А теперь лежал на столе бессловесным трупом. Ученый жил с Лингвистом в одной комнате, а потому, осмотрев трупы у входа, сдернув одеяла, развернув циновки, задрав куртки, чтобы проверить, у кого сколько отрезали, выскребли и съели, возле стола с Лингвистом ненадолго задержался. Он хотел почтить молчанием память Лингвиста, но тут заметил на столе у головы Лингвиста какую-то штуковину вроде кружка вяленого батата. Ученый тронул кружок пальцем и мигом отдернул руку, на секунду застыл в оцепенении, а потом повернул голову Лингвиста, и мы увидели, что на голове не хватает одного уха. Кружок батата на самом деле был левым ухом Лингвиста. Кто-то резал на куски заледеневший труп и случайно оторвал ему ухо.