Тайна мистера Сильвестра - Грин Анна

– Вы заразились сверхъестественной атмосферой этого места, – сказала она, – я этому не удивляюсь.

С бессознательной жестокостью, иногда овладевающей самыми внимательными людьми, она продолжала разговор о неприятных для него предметах.

– Я знаю людей, которые вечером непременно перейдут на другую сторону улицы, только бы не пройти под тенью двух больших тополей около дома. Однако, насколько мне известно, там не было совершено никакого убийства или преступления, если только неповиновение дочери, убежавшей с человеком, которого ненавидел ее отец, можно назвать таким страшным словом.

Пристальный взгляд, которым Сильвестер рассматривал ландшафт, находившийся перед ним стал суров и холоден.

– Вот как, – сказал он, как бы говоря скорее сам с собой, чем с Поолой, – даже до вашего невинного слуха дошла болтовня о мисс Джефа.

– Болтовня! Я никогда не считала это болтовней, – ответила она, пораженная в первый раз переменой в его внешнем виде. – Это случилось так давно, что скорее похоже на какую-то старинную легенду, чем на рассказ о наших соседях. Притом, если своевольная девушка убежала из дома отца с любимым человеком, это не такой страшный случай, хотя она никогда не возвращалась сюда с своим мужем, и отца так поразил этот факт, что он никогда больше не улыбался.

– Я поражаюсь, – ответил Сильвестер, бросив на Поолу быстрый взгляд, исполненный облегчения, как любят люди прислушиваться к разным старым россказням. – Этот запертый дом постоянно возбуждает любопытство. Имея перед глазами свидетельство неумолимой неприязненности этого человека, естественно, что мы думаем о судьбе той, кто была предметом этой ненависти.

– И никто ничего не слышал о ее дальнейшей судьбе. Кто знает может быть Джекилина Джефа умерла раньше своего отца.

Поола наклонила голову, изумленная мрачным тоном человека, которому, как она думала, эта история не была известна.

– Вы, стало быть, прежде знали эту историю, – заметила она, – прошу прощения.

– Ничего страшного, – сказал он, сбрасывая свою угрюмость. – Вам не надо обращать внимания на мои внезапные приступы угрюмости. Я никогда не был веселым человеком. Тени, короткие в ваши годы, становятся длинными и холодными в мои. Их может прогнать только счастливая улыбка ребенка. Вы для меня ребенок, не откажите же мне в улыбке перед моим отъездом.

Она протянула ему обе руки, улыбаясь на прощанье, потому что они пришли к станции и стук приближающегося поезда уже слышался вдали.

– Господь да благословит вас! – сказал он, пожимая ее руки с отцовской нежностью. – Бог да благословит мою маленькую Поолу и сохранит ее до нашей следующей встречи! Если какая-нибудь волшебница посетит вас до моего приезда, не колеблясь, слушайте ее приказания, если желаете услышать орган.

– Хорошо, хорошо, – закивала головой Поола.

С последним прощальным взглядом и улыбкой, сел он в вагон и помчался от места многих воспоминаний и одной-единственной надежды.

XI. Мисс Стьюйвесант

– Она красавица, я должен предупредить тебя об этом.

– Брюнетка или блондинка?

– Брюнетка; то есть ее волосы и глаза почти чернильной черноты, а лицо почти такой же ослепительной белизны, как твое.

Мистрис Сильвестер бросила небрежный взгляд в большое зеркало, перед которым заканчивала свой туалет, и томно улыбнулась, этому ли комплименту ее главной прелести или своей мимолетной фантазии, трудно было понять.

– Черные волосы и глаза она наследовала от отца, – заметила она рассеянно, любуясь букетом белых роз у корсажа, откинув назад свою гордую белокурую голову. – Его мать была гречанка.

Мистрис Сильвестер находилась в самом приятном расположении духа. Ее новое платье сидело на ней великолепно, а зеркало отражало пленительное лицо.

– Как ты думаешь, сумеет она приколоть ленту или сделать бант? – спросила она. – Сера положительно не умеет. Посмотри на этот черный бархатный бант, например, можно ли приколоть его так, чтобы была видна изнанка?

С привычкой смотреть туда, куда указывал белый палец жены, серьезный мужчина медленно повернул голову, наполненную тяжелыми мыслями, и, взглянув на бархатный бант, машинально нахмурил брови.

– Я плачу Сере двадцать пять долларов в месяц, и вот каков результат, – продолжала его жена. – Если Поола…

– Поола приедет сюда не затем, чтобы занять место горничной, – поспешно перебил муж, и румянец слегка выступил на его щеках.

– Если Поола, – продолжала жена, не обращая внимания на его слова, но бросив на него быстрый взгляд в зеркало, – имеет такой же вкус в этих вещах, как некоторые члены нашей семьи, и может помогать мне иногда, я воображала бы, что ко мне вернулась моя младшая сестра, которая своим искусством была так полезна для всех нас в нашем старом доме.

– Я не сомневаюсь, что Поолу можно научить этому, – ответил муж, стараясь скрыть свое нетерпение. Я уверен, что она понятлива, а делать банты, должно быть, не очень мудрено.

– Право, не знаю; судя по уменью Серы, я сказала бы, что это так же трудно, как и алгебра… как бишь называется эта противная наука, которой мне всегда грозили в пансионе, когда я жаловалась на головную боль? Ах, вспомнила – конические сечения.

– Ну тогда Поола научится этому быстро, она замечательно разбирается в математике! – засмеялся муж.

Молчание последовало за этим. Мистрис Сильвестер надевала серьги.

– Я думаю, – сказала она наконец, – снег помешает многим приехать сегодня. – Но только бы мистрис Фицджеральд была, а на других мне наплевать. Как ты находишь оправу этих брильянтов? – спросила она, наклоняясь вперед, чтобы пристальнее на себя взглянуть, и медленно качая головой, так что великолепные камни засверкали как огонь.

– Красиво, – коротко вырвалось у мужа.

– Ну, я не знаю, могло быть побольше эмали. Я поговорю завтра с ювелиром. Но о чем мы говорили? – рассеянно спросила она, все вертя головой перед зеркалом.

– Мы говорили о том, чтобы взять к себе твою кузину вместо нашей умершей дочери, – ответил муж с некоторой строгостью, остановившись посреди комнаты, по которой прохаживался, и бросая на жену пристальный взгляд.

– Ах да. Боже, как неудобно застегиваются эти серьги. Застегни, я не могу.

Когда он подошел, жена его зевнула и заметила:

– Конечно, никто не сможет заменить нам родную дочь. Если бы Джерелдина была жива, она была бы блондинкой, у нее глаза были голубые, как сапфиры.

Он посмотрел на жену и руки его опустились. Он подумал о том дне, когда эти глаза, действительно голубые как сапфиры, горели лихорадочным огнем смерти, а жена и мать, находившаяся теперь перед ним, с этим же самым холодным и самоуверенным выражением лица, спускалась с широкой лестницы в карету и шептала, подбирая свой шлейф: «О, не беспокойся, Сера за ней присмотрит».

Может быть, и она подумала теперь об этом, потому что легкая краска выступила сквозь румяна на ее лице, когда она встретилась с суровыми глазами мужа, но она только ближе повернулась к зеркалу, говоря:

– Я забыла, что ты не любишь роль горничной. Я постараюсь застегнуть сама, так как ты выгнал Серу.

Он собрал свое самообладание в тысячный раз и прогнал от себя это страшное воспоминание, даже принудил себя улыбнуться, тихо отнял ее руку от уха и начал проворно застегивать непослушную серьгу.

– Ты ошибаешься, – сказал он. – Я всегда готов служить моей жене.

Она бросила на него взгляд, который он любезно принял за награду, и томно протянула ему браслеты. Когда он застегивал их на ее руках, она спокойно окинула его глазами с головы до ног.

– Я не знаю мужчины, фигура которого могла бы сравниться с твоей, – сказала она с гордостью в голосе, – хорошо, что ты женился на такой женщине, которая не кажется ничтожной возле тебя. И прибавила со своей обычной непоследовательностью:

– У дочери мистрис Бокер черные глаза, но боже, какое чучело делает она из нее! Сильвестер со вздохом отвернулся к окну и стал смотреть на тяжелые хлопья снега, медленно падавшие на мостовую.