Тайна мистера Сильвестра - Грин Анна

– Я не здесь узнал ваше имя, мисс Престон, – сказал я. – Я знаю его уже две недели. Рискуя заслужить ваше неудовольствие, я признаюсь вам, что с того вечера как был у вас, я приложил все силы, чтобы узнать, какая молодая девица оказала мне такую высокую честь и заслужила от меня такое глубокое уважение. Я не имел намерения сказать вам об этом, но ваша правдивость пробудила мою, и каковы бы ни были последствия, вы должны видеть меня таким, каков я в действительности.

– Вы очень добры, – ответила она, искусно скрывая трепет голоса. – Но право, знакомство с шестнадцатилетней девушкой не стоит таких усилий со стороны такого человека, как вы.

Покраснев, она стояла передо мной в нерешительности, желая закончить свидание, но слишком неопытная для того, чтобы сделать это с надлежащими тактом и уменьем.

Я понимал ее положение и колебался. Она так молода, а перспективы ее дальнейшей жизни так блестящи, что если бы я оставил ее сейчас, то через две недели она бы меня забыла. Но эгоизм был сильнее здравого смысла, и, взглянув на ее смущенное личико, я не мог отказаться от надежды увидеть на нем когда-нибудь выражение любви и доверия ко мне.

– Мисс Престон, – сказал я с горячностью, которую не старался скрывать, – вы говорите, что мы не можем быть друзьями; ваше решение было бы таким же, если бы это была наша первая встреча?

Опять на лице ее выступил румянец.

– Я не знаю… думаю… боюсь…

Я поспешил на помощь к ней.

– Между пианистом Бёртремом Мандевилем и дочерью мистера Престона разница слишком велика.

Она повернулась и прямо взглянула мне в глаза; в словах не было необходимости. Сожаление, стыд, тоска сверкнули в ее пристальном взгляде.

– Не отвечайте, – сказал я, – я понимаю и радуюсь, что помехой служат обстоятельства, а не желание ваше неправильно истолковать мои побуждения и глубокое уважение к вам. Обстоятельства можно изменить.

Довольный тем, что посеял в ее нежном сердце семена будущей надежды, я почтительно поклонился и ушел.

Всю эту ночь я провел в размышлениях, как мне привести в действие то, на что я подал надежду мисс Престон.

То, что я талантливый музыкант было очевидно, судя по моим успехам у публики. Я не сомневался, что если буду продолжать двигаться в этом направлении, то достигну некоторого совершенства в этом искусстве. Но, дядюшка, на свете есть два рода артистов: одни трудятся, потому что вдохновение, одушевляющее их, не позволяет им молчать, а другие желают показать другим красоту, возбуждающую восторг в них самих. Первые никоим образом не могут отказаться от своего искусства, не пожертвовав душой своей жизни; другие и без своего искусства останутся все такими же, не изменив своего внутреннего существа. Или, говоря яснее, первым выбирать нельзя, а последним можно, если у них есть воля. Вы и свет вообще, наверное, скажете, что я принадлежу к первым, а я, напротив, чувствую, что я в своем искусстве не пророк, а только толкователь, не свои собственные мысли говорю я, а передаю чужие, и, следовательно, не погрешу против своей души, если сойду с того пути, по которому иду. Вопрос только состоял в том, какой сделать выбор? Вы говорите, что любовь – радость слишком неверная, и часто даже пошлая, для того чтобы мужчина ради нее лишался своей карьеры и изменял все направление своей жизни; особенно любовь, зародившаяся невзначай и поддерживаемая романической таинственностью. Если бы я встретил эту девушку обыкновенным образом, окруженную друзьями и не облеченную очарованием необыкновенных обстоятельств, и, если бы не почувствовал, что она одна из всех женщин может затронуть глубокие струны моей души, тогда было бы совсем другое. Но с этой романической атмосферой, делавшей ее как будто неземною, мог ли я рисковать славой или богатством, чтобы приобрести то, что могло при обладании оказаться ничтожным и пустым.

Вызвав в воображении ее образ и рассматривая его критически, я спрашивал себя, что было в нем действительного, а что стало плодом моего воображения.

Кроткие глаза, дрожащие губы, девичий стан, – неужели это такая редкость, перед которой померкнут прелести всех остальных женщин мира? А то, что она говорила, могла сказать любая простодушная, скромная и любящая девушка. Моя уверенность, что она лучшая и милейшая из всех женщин, ничто более чем мечта, а ради мечты я не был готов пожертвовать своим искусством. Но тотчас после этого заключения на меня нахлынул поток опровержений. Если романические обстоятельства, при которых я ее встретил, каким-то образом повлияли на меня, то это влияние сохранялось и теперь, и ничто не могло лишить ее прелестную головку ореола, которым эти обстоятельства облекли ее. Будет ли она разделять со мной мой домашний кров или нет, она всегда останется для меня прелестной мечтой.

Наконец, в этой любви было что-то более весомое и важное, чем мои карьера и честолюбие, а в ее страсти заключались та сила и живой огонь, которых до сих пор недоставало в моей жизни. На вопрос, получу ли я награду за все эти жертвы, я отвечать не хотел. Конечно, чувства шестнадцатилетней девушки не всегда бывают настолько постоянны, чтобы дать надежду взрослому человеку построить с ней свое будущее, особенно девушки в положении мисс Престон, которая скоро будет окружена толпою обожателей. Но я не хотел думать об этом. Если я принесу жертву, я должен получить награду. Кроме того, что-то в самой молодой девушке, я сам не знаю, что удостоверяло меня в чистоте и постоянстве пламени, горевшем в ее невинном сердце.

Утренний рассвет застал меня среди этой внутренней борьбы, но ответа на вопрос я в тот день так и не нашел.

Я решился познакомиться с мистером Престоном. Зная, что он член клуба *** Я просил одного моего знакомого ввести меня туда, и в один вечер отправился туда с твердым намерением употребить все усилия для знакомства с мистером Престоном. Он был уже там и разговаривал со своими партнерами по бизнесу. Сев как можно ближе к нему, я тревожно рассматривал его лицо. Выводы были неутешительны. Сердце такого человека не смягчит голос юношеской страсти. Даже его костюм, такой поношенный, что даже я, при моих сравнительно ничтожных средствах, не решился бы надеть его, обнаруживал гордость миллионера, который в своем родном городе и среди своих знакомых не имеет надобности выказывать свое богатство внешним видом.

«Безумно будет с моей стороны обращаться к нему», – воскликнул я мысленно и чуть было не отказался от всего плана.

Но добрый гений, покровительствующий истинной любви, не оставил меня, несмотря на неблагоприятную обстановку. Когда меня представили мистеру Престону, я отметил, что сквозь суровое выражение его лица проскальзывала искра снисходительности к молодым людям и что, кроме того, я лично понравился ему. Но вдруг один из наших общих знакомых завел речь о моем роде занятий и в лице мистера Петерсона произошла перемена – резким, решительным тоном он сказал мне:

– Бренчите на фортепиано? Жалкое занятие не только для мозгов мужчины, но и для его пальцев. Жалею, что мы не можем быть друзьями.

Не дождавшись моего ответа, он взял нашего общего знакомого под руку и отвел его в сторону на несколько шагов.

– Почему вы сразу не сказали, что он музыкант, – спросил он недовольным тоном. – Вы же знаете, что я гнушаюсь всем этим сбродом. Я имею больше уважения к любому конторщику у меня в банке, чем к самому знаменитому из них, будь то сам Рубинштейн. Потом он понизил голос, но все-таки говорил настолько внятно, что я мог слышать, и продолжал:

– Моя дочь имеет наклонность к этим глупостям и недавно просила у меня позволения познакомиться с каким-то музыкантом, но я убедил ее, что она не должна интересоваться арлекинами, что если человеческое существо, женщина или мужчина, это все равно, унизило себя до такого бессмысленного занятия, то ей, как потомку знатной и богатой голландской семьи, неприлично знаться с ними. Моя дочь не может иметь знакомых, которых нельзя посадить за стол ее отца.

– Я думал, что ваша дочь совсем еще ребенок, – заметил его собеседник.