Башни Латераны 5 (СИ) - Хонихоев Виталий

— Почему они не атаковали? — спросил кто-то сзади.

— Заткнулись там в строю. — рявкнул Эрих: — то, что, «Крылатые» мимо прошли ничего не значит, они на марше. Нас отсюда все равно не выпустят… дейна Маркетти… — он повернулся к Хельге: — вы же понимаете…

Хельга посмотрела на сержанта. Долго, внимательно, словно пытаясь прочитать что-то в морщинах его обветренного лица, в единственном глазу, прищуренном от яркого солнца.

— Вальденхайм, — сказала она наконец. Слово упало между ними, тяжёлое, как камень в стоячую воду.

— Вальденхайм, — кивнул Эрих, и в его голосе не было удивления, только усталое понимание человека, который давно разучился удивляться этому миру. — Арнульф ударит по столице. А мы тут были… — он помолчал, пожевал губами, словно пробуя на вкус слово, которое так и не произнёс. Махнул рукой. Не нужно было договаривать.

Лео почувствовал, как что-то холодное шевельнулось в груди, словно змея, свернувшаяся где-то под рёбрами, вдруг подняла голову. Штауфен с его рыцарями в чёрно-серебряных доспехах. Батарея с её телегами и кругами на парусине. Восемьсот пехотинцев в дешёвых бригантинах, которые сейчас стояли вокруг него, ещё не понимая, ещё не осознавая. Поход на Серебряный Город, который никогда не должен был дойти до цели.

Никто не сказал этого вслух. Никто не произнёс слова, которое висело в воздухе между ними — тяжёлое, ядовитое, как дым от горящей плоти. Но все поняли. И Эрих, который двадцать лет топтал дороги войны. И Хельга, которая стояла неподвижно, прижимая раненую руку к груди. И Лео, который чувствовал, как земля уходит из-под ног, хотя он стоял твёрдо, вцепившись в древко алебарды.

— Сукин сын, — тихо сказал кто-то за спиной. Голос был молодой, срывающийся. Кто-то из новобранцев, видимо. Из тех, кто ещё верил в справедливость, в честь, в то, что свои не бросают своих.

— Заткнулись в строю, — бросил Эрих, не оборачиваясь. Голос его был ровным, почти скучающим, будто он отгонял надоедливую муху. — Потом будете короля хаять. Если доживёте.

Хельга сделала несколько шагов в сторону, туда, где между деревьями открывался вид на дорогу и холмы за ней. Пыль от прошедшей кавалерии ещё висела в воздухе, медленно оседая, окрашивая закатное небо в грязно-жёлтый цвет.

— Освальд это понял, — она говорила медленно, будто проговаривая мысли вслух, будто пытаясь убедить саму себя в том, что говорит. Голос её звучал глухо, отстранённо. — Понял, что его… обманули. Что весь этот поход, вся эта армия… — она не договорила, покачала головой. — Теперь он бросит всё и помчится наперерез. Ему нужно успеть к Вальденхайму раньше Арнульфа. Или хотя бы вовремя, чтобы дать бой под стенами.

Где-то в глубине леса закричала птица — резко, пронзительно, словно предупреждая о чём-то. Лео вздрогнул, оглянулся. Ничего. Только деревья, только тени, только усталые люди, которые начинали садиться на землю, привалившись спинами к стволам.

— А мы тут — мелочь, — Эрих кивнул, почёсывая шрам на подбородке, старый, давно заживший, белый на загорелой коже. — Восемьсот голов тяжёлой пехоты без обоза, без конницы, без магов. Куда мы денемся? Никуда. Ловить нас — терять время. А времени у Освальда нет, каждый час на счету, каждая минута.

Лео начал понимать, куда клонит сержант. Мысль была простая, очевидная, когда он её ухватил — но от этого не менее дерзкая.

— Значит… — начал было он, но сержант перебил его.

— Я хочу сказать, паря, что у нас есть шанс. — Эрих снял шлем, обнажив седые, слипшиеся от пота волосы. Почесал затылок, посмотрел на небо, словно прикидывая что-то. — Маленький, дерьмовый, но шанс. Освальд сейчас погонит свою армию на запад, к столице. Всю армию, до последнего обозного мула. Каждый час на счету, я же говорю. Ему не до нас, мы для него как… — он пощёлкал пальцами, подбирая слово, — как блоха на собаке. Чешется, но не до неё сейчас.

— Но кого-то он оставит, — сказала Хельга, поворачиваясь к ним. Лицо её в тени деревьев казалось бледным, почти серым, только глаза блестели лихорадочным блеском. — Заслон. Дозоры. Чтобы мы не натворили дел у него в тылу.

— Оставит, — согласился Эрих. — Но не много. Каждый «Крылатый» на счету, каждый маг нужен там, на западе. Оставит… сотню? Две? Лёгкую конницу, скорее всего, чтобы следить за нами издалека. Чтобы мы не выскочили на дорогу и не перерезали ему обозы. — он усмехнулся криво, показав жёлтые зубы. — Я бы на его месте оставил позади легкую наемную конницу, тех, что ребят Житко потрепали… больше и не надо. Они нас будут покусывать, не давать на дорогу выйти…

— Куда тогда? — спросил Лео, хотя уже догадывался.

Эрих повернулся, показал рукой на лес за спиной. Деревья уходили вглубь, становились гуще, темнее. Где-то там, за милями бурелома и оврагов, должны быть дороги, деревни, свои.

— Туда. На восток. Через лес — медленно, тяжело, муторно, но можно. Выйдем к Грюнвальду, там наши должны быть, там гарнизон стоит. Или к Эшенбаху — там тоже люди Арнульфа. Два дня пути, может три, если повезёт с погодой и не заплутаем.

— Вы же говорили — пехота через лес не пройдёт, — напомнил Лео. — Сами говорили, что невозможно.

Эрих посмотрел на него с чем-то похожим на одобрение, словно учитель, довольный сообразительным учеником.

— Не пройдёт, если ломиться напролом, как кабан через заросли. — он покачал головой. — Но если идти вдоль просек, по звериным тропам, если время есть и никто в спину не дышит — пройдёт. Медленно. Тяжело. Пики придётся нести на плечах по двое, щиты за спину… но пройдёт. Люди и не такое переживали.

Хельга слушала молча, скрестив руки на груди, морщась каждый раз, когда задевала раненую руку. Потом кивнула на телеги, которые стояли чуть в глубине леса, окружённые людьми.

— А раненые? — спросила она. Голос её был ровным, но Лео слышал в нём что-то — напряжение, может быть, или страх. — Телеги через лес не протащить. Там корни, овраги, бурелом. Колёса сломаются через сто шагов.

Эрих помолчал. Надолго, на несколько вдохов и выдохов. Лицо его стало жёстким, неподвижным, словно вырезанным из старого дерева.

— Раненых оставим, — сказал он наконец. — лагерь разобьем в лесу, припасов какие наскребем оставим, как к своим доберёмся — помощь оправим, а не доберемся… — он не договорил, только махнул рукой.

Лео понял раньше, чем Эрих замолчал. Телеги придётся бросить. Бросить телеги — значит бросить тех, кто не может идти. Не может ковылять, не может держаться за чужое плечо. Мартена со сломанным ребром, который лежал сейчас на одной из телег, дыша тяжело и со свистом. Обожжённых, у которых кожа слезала лоскутами. Того парня с раздробленной ногой, который уже не кричал, только тихо стонал, глядя в небо пустыми глазами.

— Нет, — сказала Хельга. Коротко, резко, как отрубила.

— Дейна…

— Я сказала — нет. — голос Хельги стал жёстким, звенящим, как сталь о сталь. — Мы не бросаем своих. Найдём другой способ.

Эрих посмотрел на неё. Долго, оценивающе, без злости, но и без надежды. Так смотрят на человека, который говорит очевидную глупость, но которого нельзя просто послать к чёрту.

— Какой? — спросил он терпеливо, как спрашивают у ребёнка. — Волокуши сделаем? Из чего — из веток и плащей? Сколько людей нужно, чтобы тащить одного раненого через бурелом, через овраги, через корни? Двое? Трое? А у нас их два десятка, раненых. Это полсотни человек, которые не смогут держать оружие, которые будут заняты только тем, чтобы тащить и не уронить. А если на нас выйдет дозор? Если придётся драться? Они и так, и так уже трупы. Нельзя чтобы два десятка за собой всех остальных утопили.

Хельга молчала. Сжала губы в тонкую бледную линию, так что они почти исчезли на её лице.

— Дейна, — Эрих понизил голос, шагнул ближе, чтобы только она и Лео слышали. — Я не хочу их бросать. Там мои ребята лежат, некоторых я десять лет знаю. Но если мы попытаемся тащить всех — не дойдёт никто. Сдохнем в этом лесу через три дня, когда кончится вода и силы. А если пойдём налегке… — он не договорил. Не нужно было.