Матабар X (СИ) - Клеванский Кирилл Сергеевич "Дрой"

Купе второго класса новых поездов оказалось заметно теснее и скромнее тех, которыми пользовались до транспортной реформы. Здесь не было ни бархатных диванов, ни полированного дерева, ни хрустальных плафонов. Две узкие полки одна над другой, жесткое сиденье, обитое потертым сукном цвета палой листвы, крохотный откидной столик у окна и сетчатая полка для багажа под потолком. Колеса стучали под полом громче, чем в первом классе, заставляя стены легкой дрожью отзываться на каждый стык.

Но Арди это даже нравилось.

Было в скромной тесноте что-то честное, лишенное притворства. После роскоши дирижабля такая простота казалась почти отдыхом.

Почему все так сложилось? Империя, которой требовались сотни тысяч составов и десятки тысяч поездов, просто не могла себе позволить строить те с излишней роскошью. Так что гонку постепенно выигрывали утилитарность и способность поставить производство на конвейер.

Арди провел пальцами по жесткому пуфику обивки того, что должно было заменить кровать. Интересно, как будут выглядеть поезда будущего? И вообще останутся ли они или люди начнут путешествовать исключительно по небу?

— О чем задумался? — прозвучал родной голос.

— О том, что мне, возможно, не очень нравится будущее.

— Арди.

— Что?

— Меня пугает то, с какой скоростью ты примеряешь на себя все стереотипы о Звездных магах.

— Тесс.

— Что?

— Ты против?

Рыжеволосая красавица коварно улыбнулась.

— Стереотип об эксах не так уж и плох, если ты об этом.

Они рассмеялись.

Тесс устроилась напротив, поджав под себя ноги, и читала книгу, изредка переворачивая страницы. Легкое летнее платье чуть задралось выше колен, открыв стройные ноги, и Ардан, оторвавшись от своих мыслей, поймал себя на том, что уже какое-то время любуется ими.

Он смотрел на изящный изгиб щиколотки, на плавную линию голени, гладкой и золотистой от солнца Лазурного Города, на нежную округлость колена. В вырезе платья, когда Тесс наклонялась к книге, угадывалась мягкая тень, и Арди почувствовал, как к щекам приливает тепло, а в груди разливается тот нехитрый, но властный жар, какой всегда напоминал о себе при взгляде на жену.

Спящие Духи.

Они были женаты. В этом словосочетании заключалось какое-то маленькое, совсем бытовое чудо, к которому Ардан, тем не менее, все никак не мог привыкнуть и, по правде сказать, не хотел.

Тесс, так и не поднимая глаз от страницы, едва заметно улыбнулась уголком губ.

— Я чувствую, как ты на меня смотришь, — проговорила она.

— Я не смотрю, — уклончиво возразил Ардан. — Я думаю.

— Ну-ну, — Тесс перевернула страницу. Ее улыбка стала шире, а еще она так перекинула ноги, чтобы платье спустилось до той отметки, где бедра теряли свое благозвучное название. — Думай-думай. Как устанешь — скажи мне. Мы что-нибудь придумаем вместе.

Арди усмехнулся и, чтобы отвлечься от опасных размышлений, полез в дорожную сумку. Между сменой белья и завернутым в тряпку уцелевшим гримуаром одного из Тазидахских магов лежал тонкий кожаный конверт, и Ардан осторожно извлек его. Внутри хранились те самые письма, что он забрал из подземной коллекции Освальда Гримаха. Личная переписка Якова Агрова со старшим братом.

Ради них, в сущности, вся суета и затевалась, и Арди до сих пор не понимал, чем эти пожелтевшие листы могли так дорого стоить.

Он давно собирался их прочесть, но все не находил спокойной минуты.

А дорога до Шамтура, как и в прошлый раз, обещала быть долгой. Пусть и на четверть быстрее, чем на старых поездах — все равно путь весьма неблизкий.

Ардан вытащил из конверта верхний лист, бережно развернул хрупкую, истончившуюся от времени бумагу и поднес ближе к окну. Чернила выцвели до бледно-коричневого, а почерк оказался убористым, торопливым, с длинными хвостами у заглавных букв.

Он начал читать немного архаичный текст, что, в целом, весьма закономерно, учитывая, что письму почти двести семьдесят лет.

'Любезный брат мой,

пишу тебе из града Кастильского, где судьба и учеба на службе посольской держат меня вот уже которую луну. Не печалься о здравии моем, ибо оно необычно крепко, а в строках сих хочу поведать тебе о делах, кои не идут у меня из головы ни днем, ни в часы бессонные.

Кастилия есть место предивное и древнее. Помысли только, брат: держава сия человеческая стоит непоколебимо со времен незапамятных, еще даже прежде, чем как государство сформировались Священные Эмираты. И легионы ее все так же чеканят шаг по мраморным форумам, как чеканили тысячу и более лет тому. Господа в тогах вершат суд там, где деды их дедов вершили его при свете тех же звезд. Кастильский, что мы с тобою учили из ветхих свитков, как наречие первых морских торговцев, здесь живой и звучит на всякой площади. Город сей есть чудо, переживший многие царства Востока, и сердце мое замирает от древности его камней.

Однако ж не о камнях речь моя, но о тех, кто меж камней сих обитает в горести великой. Разумею я Первородных, брат. Тех из них, что не покинули Кастилию в годы оны и не переселились под руку нашей Империи, ждала участь горше рабской. Не сравнить с тем, что видим мы дома, ибо у нас Первородный хоть и не в чести, но все же жизнью его правит закон, пусть и несправедливый, но закон. Здесь же — нет.

Здесь эльфу, дворфу либо орку заказано молвить слово в присутствии гражданина Кастильского. Заказано ступать по тем же мостовым, и для них устроены особые закутки да проходы тесные, где влачатся они, словно тени. Заказано даже поднять взор и взглянуть человеку в лицо. И сдается мне порою, любезный брат, что забить такого до смерти тут могут за единый лишь грех — за то, что он дерзнул дышать одним воздухом с господами.

Поведаю тебе случай, коего был свидетелем и коий по сей день жжет мне совесть. Захворало дитя одного из работников посольства со стороны Кастильцев, и хворь та была тяжка, и лекари Кастильские лишь разводили руками. А я знал — знал доподлинно, ибо имею то знание от Библиотекаря Большой Библиотеки, — что недуг сей мог бы уврачевать Первородный из эльфов, окажись он Говорящим. И эльф таковой был тут же, рядом, под самой кровлей посольства. Он драил отхожие места. Брат мой, я почти уверился, что он из Говорящих, ибо взор его и повадка выдавали в нем нечто куда большее, нежели простого мойщика нужников. Надобно тебе ведать, что Первородным здесь дозволено служить чужеземцам и работать при них, и оттого многие из них трудятся у иностранцев.

Но привести того эльфа к одру больного дитяти не дозволил никто. Скорее дали бы ребенку умереть, нежели допустили нечистого к постели. И сие, брат, разбило мне сердце надвое.

Размышляю я ныне о судьбе нашей собственной Империи и не нахожу покоя. Вижу я ясно, что в союзе с Первородными была бы польза превеликая для всех — для людей и для них самих. Ведают они то, чего не ведаем мы, и врачуют то, чего не уврачуем мы. Как и мы открыли то, чего не ведали они, и шагнули на пути прогресса так далече, что уже не видать того места, откуда начали.

Но как, скажи, перешагнуть через тысячи лет вражды, что пролегли меж нами, словно пропасть бездонная? Постулаты, коими живет народ Первородных, и постулаты, коими живем мы, столь различны, что ум отказывается помыслить их под единой кровлей.

Боюсь я, брат, что всякое решение сей задачи приведет либо к резне кровавой, какой свет не видывал, либо разрушит самое естество наше — ибо и люди, и Первородные сложили себя во многом из противления друг другу, и кто мы будем, коли противление сие отнять?

А посему думается мне порою, что лучше бы вовсе не трогать сей застарелый нарыв.

Дать людям и Первородным срок, дабы привыкли они друг к другу исподволь, без принуждения и без указов. Две жидкости разные, влитые в один сосуд, поначалу не мешаются и стоят слоями. Но дай им время — и рано или поздно перемешаются они сами собою, без всякого вмешательства властной руки. Быть может, и нам надлежит лишь ждать.