Матабар X (СИ) - Клеванский Кирилл Сергеевич "Дрой"

— П-п-прошу… п-п-прощения, — выдавил он. — Нед-д-доразумение, г-господин П-плащ… то есть д-дознаватель. Сию минуту. Все сию мину-т-ту оформим.

Бумаги подписывались с такой скоростью, что стальное перо ручки дважды рвало лист. Через пять минут Ардан расписался в последней графе, а гигант Горандот, все с тем же презрительным фырканьем в адрес начальства, одной рукой выволок из глубины склада на свет здоровенный дощатый ящик и бережно, как коробку с яйцами, поставил его перед Ардом.

— Держи, — прогудел он. — И не держи зла, Говорящий. Это не наш начальник у тебя агрегат хотел отнять.

— Я знаю, — сказал Арди. — Спасибо.

— Давай помогу.

Доски с сухим треском мгновенно поддались исполинской монтировке, солома полетела на пол, и Ардан замер.

В ящике, надежно раскрепленный деревянными упорами и мягкими жгутами, ждал своего часа «Буревестник». Синий, как летнее небо над Лазурным морем, с приземистым баком, широким рулем и восемнадцатью лошадиными силами, спрятанными в черном ребрышке двигателя. Один из кофров, притороченных к задней части, явно был набит книгами и брошюрами. Дорогу мотоцикл перенес без единой царапины. Упаковывали его явно те же заботливые руки, что и собирали.

К рулю бечевкой была примотана картонная бирка. Ардан отвязал ее и повернул к свету. Кривоватые, крупные буквы выдавали человека, привыкшего к гаечному ключу куда больше, чем к чернилам:

'Проверил все лично. Масло свежее, тормоза перебрал. Не убейся, маг. Агрегат того не заслужил.

Б. Фонский'.

Арди усмехнулся и спрятал бирку в нагрудный карман.

Он высвободил мотоцикл из упоров и выкатил на свободное место. Правой, здоровой рукой провел ладонью по баку. Левая, в тонкой перчатке, осторожно легла на руль. Оставшиеся пальцы сжали сцепление. Травма тут же глухо отозвалась под перчаткой, напоминая о Шамтурской ночи, о раздавленной масляной лампе и о всем том, о чем Ардан сегодня вспоминать не собирался.

Только не сегодня.

Ардан заправил бак из жестяной канистры, купленной тут же, у портовой лавки, проверил тормозные рычаги и открыл топливный краник. После чего перекинул ногу через седло, привстал и ударил по стартовой педали.

«Буревестник» рыкнул с пол-оборота.

Ровный, злой, соскучившийся по асфальту звук раскатился под сводами склада, заметался между штабелями и вылетел в ворота, распугав чаек. Где-то за ящиками вновь одобрительно хмыкнул гигант.

Ардан сидел в седле, слушал, как до ровного рокота прогревается двигатель, и чувствовал, как этот рокот через руль, через раму, через седло вливается прямо в грудную клетку и что-то там, в той самой грудной клетке, постепенно, несмотря на вибрации и дрожь, успокаивается.

Домой он, разумеется, поехал не трамваем.

Из порта Ардан выбрался, когда над Ньювой уже загорались первые фонари, а к Старому Городу и вовсе подъезжал уже в полной ночи.

Ардан не торопился.

«Буревестник» ровно рычал под ним, чуть повышая голос на переключении передач, а Арди вел его вдоль набережных, никуда не сворачивая и никуда не спеша. Посох в чехле, сшитом Тесс, ощущался за спиной привычной тяжестью; ветер забирался под ворот и трепал волосы, и с каждой минутой этой неспешной езды в голове у Ардана становилось все тише и тише.

Старый Город ночью был красив той строгой, гранитной красотой, которой ни к чему заискивать перед невольными зрителями. Столица знала, что она была самым прекрасным творением человека на планете и не спешила кому-либо доказывать данный, очевидный факт.

Черная вода каналов неподвижным металлом качалась между каменных берегов, а в ней, чуть подрагивая, отражались цепочки фонарей. Порой газовых, теплых и желтоватых в старых кварталах, и Лей-белоснежных, не мигающих, ближе к центру.

Мосты выгибали над водой свои спины, украшенные чугунным литьем. На них мотоциклетный рокот на мгновение густел, отраженный сводом, а потом снова растворялся в просторе набережной. Мимо, по сторонам, проносились редкие прохожие, поздние окна и спящие фасады с колоннами и львами.

Город не выставлял себя напоказ. Он просто стоял здесь уже полторы тысячи лет и, судя по всему, собирался простоять еще столько же. В этом каменном спокойствии Арду чудилось что-то от старого камня Алькадских гор. От камня, все еще помнящего свое имя.

И мысли, всю дорогу от порта суетившиеся под черепной коробкой, на этой скорости, внутри шума ветра, сами собой начали вставать по местам.

Тесс. Ей требовалось время — значит, у нее будет время. Он не станет лезть, не станет заглядывать в глаза с вопросом «ну как ты?», от которого на душе лишь паршивее. Он просто будет рядом. Будет дом, будет чайник, будет отпоенная герань. Остальное Тесс с Аделаидой решат сами, потому что это только их боль, и никто на свете не справится с ней за них.

Конкурс. Папка Магистрата лежала во внутреннем кармане, прижатая к груди, и Арди уже чувствовал, как под обложкой шевелятся первые, пока еще бесформенные идеи. Да, бесформенные, но… не связанные с военной магией. Что уже неплохо.

Смола грела бок через подкладку кармана. Посох он починит. А Боад… Ардан поймал в зеркале свое отражение — темный силуэт на фоне фонарной цепочки — и пожал плечами самому себе. Боад останется Боадом. Как Аделаида Аделаидой, Иолай Иолем и… все прочее все так же будут всеми прочими. Персона нон-грата переживет и это.

Впереди из темноты показался искривленный канал с, опять же, говорящим названием. Он служил границей между двумя половинами одного города. Там, за черной лентой воды, небо уже не выглядело таким уж ночным. Оно будто светилось. Только не сверху, а, скорее, снизу, подпаленное искусственным заревом. Словно где-то там, за рекой, город вообще не знал такого слова, как «сон».

Новый Город.

Ардан чуть повернул ручку газа, и «Буревестник», радостно рыкнув, взлетел на мост.

Вскоре ему открылась панорама, от которой, сколько бы раз он ее ни видел, все равно на миг перехватило дыхание. Небоскребы, ярусами бесчисленных огней, выплывали из юной ночи. Десятки этажей освещенных окон, громоздящихся друг на друга до самого неба, а между этими светящимися утесами протекали широкие проспекты, полные жизни даже в самый поздний час. Витрины выплескивали на тротуары целые озера белого и золотого сияния. По мокрому после скоротечного дождя асфальту растекались длинные цветные отражения, расчерченные автомобильными фарами. А где-то в вышине над всем этим, по эстакаде, простучал светящийся изнутри трамвай, похожий на нитку бус, брошенную сквозь сумрак.

Ардан прибавил газу, и ветер тут же ударил в грудь; засвистел в ушах и принялся рвать волосы. Арди подался вперед, к рулю, ловя телом упругий воздушный поток.

Проспект стелился под колесом серой рекой. Огни витрин сливались в сплошные светящиеся ленты по обе стороны; встречный автомобиль прогудел где-то позади, а теплый воздух городской ночи перемешивался с холодными речными языками на перекрестках.

'— Эй, Кайшас, давай наперегонки!

— Маленький червяк решил, что может обогнать меня?

— Когда-нибудь обязательно смогу!

— Когда-нибудь, маленький червяк, но… не сегодня!

— Эй, это нечестно, Кайшас! Я не был готов!'

И в этом полете сквозь свет и ветер было столько чистой, беспримесной свободы, что хотелось раскинуть руки в стороны и попытаться взлететь. Совсем как тогда. На заснеженных вершинах родных и таких далеких гор.

Арди так и не отпустил руль. Он только улыбался, как последний дурак, навстречу ветру. А ветер, даже несмотря на третье веко, выжимал из глаз слезы.

Когда-то он ненавидел этот город.

Ненавидел, даже ни разу его не увидев. Ненавидел из-за того, что тот выдернул Арда из Эвергейла, отнял у него семью и бросил куда-то в неизвестность. Юноша с Алькадских гор и прерий Предгорной губернии был свято уверен: вот приедет в столицу и увидит врага.