Полное собрание малой прозы - Вулф Вирджиния

Сэр Джон Сэндис, священник, несмотря на все свои церковные обязанности, является слугой моей матери; он покорно, хотя и ворчливо, исполняет ее волю и никогда не бывает так счастлив, как тогда, когда она просит у него совета, но потом все равно поступает по-своему. Произнеси я нечто подобное вслух, пускай даже шепотом, мать устроила бы мне настоящую взбучку, ведь она верная дочь Церкви и почитает своего священника. Есть еще, повторюсь, Уильям и Энн – слуги, которые очень стары, поэтому мать хочет, чтобы они делили с нами тепло. Однако Уильям такой дряхлый, такой сгорбленный от посадок и вскапывания, такой измученный и истерзанный солнцем и ветром, что с тем же успехом можно предложить ободранной болотной иве погреться у камина и присоединиться к разговору. И все же память у Уильяма крепкая, как корни дерева, и если бы он мог рассказать нам, что повидал на своем веку, а он порой и правда пытается, то было бы весьма любопытно послушать. Старушка Энн, которая нянчила и меня, и мою мать, до сих пор чинит нашу одежду и знает о домашнем хозяйстве больше, чем кто-либо еще, за исключением моей матери. Энн может рассказать историю каждого стула, стола и гобелена в доме, но больше всего ей нравится обсуждать с матушкой и сэром Джоном мужчин, которые лучше других подошли бы мне в качестве мужа.

Пока светло, я обязана читать вслух, ибо только я умею читать, хотя мать умеет писать и знает правописание лучше, чем было принято в ее времена, а отец прислал мне из Лондона рукопись мистера Джона Лидгейта⁴² под названием «Стеклянный дворец». Это поэма о Елене и осаде Трои⁴³.

Вчера вечером я читала о Елене, о ее красоте и женихах, о прекрасном городе Трое, а они молча слушали, потому что, хотя никто из нас не знает, где эти места, мы хорошо представляем их; мы оплакиваем страдания воинов и представляем себе эту статную женщину, которая, полагаю, была чем-то похожа на мою мать. Мать топает ногой и живо представляет себе все события – я знаю, ибо вижу, как блестят ее глаза и как она вскидывает голову. «Наверное, это происходило в Корнуолле, – сказал сэр Джон, – где король Артур⁴⁴ жил со своими рыцарями. У меня есть истории о его деяниях, и я мог бы их рассказать, но память уже подводит».

– Ах, но есть же прекрасные истории о северянах, – вмешалась Энн, чья мать была родом из тех краев, – я часто пела их своему хозяину, да и вам тоже, мисс Джоан.

– Читай дальше, Джоан, пока светло, – велела мать. Мне и правда кажется, что она слушала внимательней всех и больше остальных возмущалась, когда в церкви неподалеку колокола возвестили о комендантском часе. И все же она называла себя старой дурой за то, что слушала эти истории, вместо того чтобы заниматься счетами для моего отца, который сейчас в Лондоне.

Когда темнеет и я перестаю видеть текст, они начинают обсуждать положение дел в стране; рассказывают страшные истории о заговорах, сражениях и кровавых деяниях, что творятся вокруг. Но, насколько я могу судить, сейчас все же ничуть не хуже, чем обычно, и мы в Норфолке сегодня мало чем отличаемся от людей во времена Елены, где бы она ни жила. Не в прошлом ли году Джейн Морисон была похищена накануне своей свадьбы?

В любом случае история Елены стара как мир; мать говорит, что эти события произошли задолго до ее рождения, а грабежи и поджоги продолжаются и по сей день. Так что их разговоры заставляют меня, да и Джереми тоже, вздрагивать при каждом шорохе и принимать каждый грохот больших ворот за таран какого-нибудь бродячего разбойника.

Еще хуже, когда приходит время ложиться спать, камин гаснет, и мы на ощупь поднимаемся по огромной лестнице и идем по коридорам, где окна отливают серым, в свои холодные спальни. Окно в моей комнате разбито и заткнуто соломой, но порывы ветра проникают внутрь и треплют гобелен на стене, а мне начинает казаться, будто на меня несутся лошади и рыцари в доспехах. Прошлой ночью я молилась, чтобы огромные ворота устояли, а грабители и убийцы прошли мимо.

(2)

Рассвет, даже холодный и унылый, не перестает пронзать все мое тело, будто стрелами из сверкающего льда. Я раздвигаю плотные шторы и ищу в небе первые лучи пробивающегося солнца, а значит, и жизни. Прислонившись щекой к оконному стеклу, я представляю, что прижимаюсь как можно плотнее к массивной стене времени, которая вечно поднимается, и притягивает, и вдыхает в нас новую жизнь. Хочу успеть вкусить это мгновение, пока оно не распространилось на весь остальной мир! Хочу вкусить самое новое и самое свежее. Из своего окна я вижу церковный двор, где похоронено множество моих предков, и в своей молитве я жалею этих бедных мертвецов, вечно качающихся на волнах времени, и вижу, как прилив швыряет их туда-сюда. Давайте же пользоваться даром настоящего и радоваться жизни. Признаюсь, эти слова – часть моей утренней молитвы.

Сегодня целый день шел сильный дождь, и мне пришлось провести утро за шитьем. Мать писала отцу письмо, которое Джон Эш возьмет с собой в Лондон на следующей неделе. Мои мысли, естественно, были заняты этим путешествием и великим городом, который я, возможно, никогда не увижу, хотя и мечтаю о нем. В путь отправляются на рассвете, ведь в дороге лучше проводить как можно меньше ночей. Джон поедет с тремя людьми, которым тоже надо в Лондон; я часто видела, как они отъезжают, и мечтала поехать с ними. Они собираются во дворе, когда на небе еще горят звезды; выходят местные жители, закутанные в плащи и странные одежды, а моя мать выносит каждому путнику по большой кружке крепкого эля. Лошади навьючены спереди и сзади, но не настолько, чтобы мешать им в случае чего пуститься галопом; путники хорошо вооружены и плотно закутаны в меховые одежды, потому что зимние дни коротки и морозны, а ночевать, возможно, придется под живой изгородью. Великолепное зрелище на рассвете; лошади грызут удила и рвутся в путь; толпятся люди. Они желают счастливого пути и передают послания друзьям в Лондоне, а когда часы бьют четыре, путники разворачиваются, прощаются с моей матерью и остальными, а потом спешно отправляются в путь. Многие юноши и девушки провожают путников, пока те не скроются в тумане, ведь мужчины, которые уезжают на рассвете, довольно часто никогда больше не возвращаются домой.

Я представляю, как они целый день едут верхом по заснеженным дорогам, и вижу, как спешиваются у святилища Пресвятой Богородицы и возносят ей почести, молясь о благополучном прибытии. Есть только одна дорога, и она проходит через обширные земли, где живут лишь грабители и убийцы, ибо им не место среди обычных людей, а жить приходится с дикими животными, которые тоже убивают и обгладывают ваши кости. Жуткая поездка, но, право же, я думаю, что хотела бы хоть раз проделать этот путь по суше, как корабль по морю.

В полдень путники добираются до постоялого двора – они есть на всем пути до Лондона, – где можно передохнуть. Трактирщик рассказывает о том, что ждет путников впереди, и расспрашивает о приключениях на дороге, чтобы предупредить всех, кто едет тем же путем. Однако медлить нельзя, надо ехать дальше, чтобы добраться в безопасное место, прежде чем ночь выпустит на свободу всех свирепых тварей, которые днем прячутся. Джон часто рассказывал, что с наступлением темноты воцаряется тишина, каждый из путников держит наготове ружье, и даже лошади навостряют уши и не нуждаются в понукании. Выезжаешь на гребень холма и с опаской смотришь вниз, не шевельнется ли кто-нибудь в тени елей у обочины. Тогда Робин, веселый мельник, выкрикивает обрывок песни, и все они, взяв себя в руки, смело скачут с холма вниз, опасаясь, что дыхание ветра, словно глубокий вздох женщины, вселит панику в их сердца. А потом кто-нибудь из них приподнимается в стременах и видит вдали огонек ночлежки. И если Богородица к ним милостива, они доберутся до нее в целости и сохранности, пока мы дома стоим на коленях и молимся за них.