Полное собрание малой прозы - Вулф Вирджиния

У Энтони были какие-то дела в одном из коттеджей, и мы зашли вместе с ним, чтобы не мерзнуть. По правде говоря, я с трудом вынесла духоту и запах. Там живут Беатрис Сомерс и ее муж Питер, у них есть дети, но их дом больше похож на кроличью нору на вересковой пустоши, чем на дом человека. Крыша у них из хвороста и соломы, пол – утоптанная земля, из которой не растут ни трава, ни цветы; в углу горел хворост, от дыма щипало глаза. Вместо стульев – гнилое бревно, на котором сидела женщина, кормившая ребенка. Она посмотрела на нас не с испугом, а с недоверием и неприязнью, ясно читавшимися в ее глазах, и еще крепче прижала к себе ребенка. Энтони заговорил так, словно это не женщина, а какое-то животное с острыми когтями и хищным взглядом; он стоял рядом и, казалось, был готов раздавить ее своим огромным ботинком. Женщина не шелохнулась и сидела молча, а я сомневалась, могла ли она вообще говорить или способна только на рычание и вой.

На улице мы встретили Питера, возвращавшегося домой с болот, и, хотя он с нами поздоровался, казалось, в нем не больше человеческих чувств, чем в его жене. Он оглядел нас и, похоже, восхитился моим цветастым плащом, а затем скрылся в своей норе, где будет, полагаю, спать до утра на земле, завернувшись в сухой папоротник. Именно такими людьми мы и должны управлять; их нужно топтать ногами и бичевать, чтобы они выполняли ту единственную работу, на которую способны, иначе они разорвут нас на куски своими клыками. Так говорил Энтони, уводя нас, а потом стиснул кулаки и поджал губы, как будто готов был стереть в порошок этого бедолагу. Но вид того уродливого лица испортил дальнейшую прогулку; казалось, что даже в моей любимой стране расплодились подобные существа. Мне мерещились такие же глаза в зарослях дрока⁴⁶ и подлеска.

Словно очнувшись от кошмара, я вошла в наш чистый дом, где в огромном камине горели аккуратно уложенные поленья, дуб поблескивал, а мать спустилась по лестнице в своем пышном платье и безупречно чистом чепце на голове. Однако морщинки на ее лице и суровый голос, подумала я вдруг, быть может, связаны с тем, что она всегда видела то, что сегодня увидела я.

(5)

Май.

Весна означает нечто большее, чем появление зелени, ибо поток жизни, кружащий вокруг Англии, вновь освободился ото льда, и мы на нашем маленьком острове снова чувствуем, как прилив бьется о наши берега. За последнюю неделю или две на дорогах были замечены странные путники: либо паломники и торговцы, либо джентльмены, которые путешествуют группами в Лондон или на север. В это время года разум становится нетерпеливым и полным надежд, хотя тело должно оставаться неподвижным. Ибо по мере того, как прибавляется день, а с запада проникает какой-то новый свет, может показаться, будто над землей распространяется более белый свет, непохожий на обычный, и можно почувствовать, как он касается век, когда гуляешь или сидишь и шьешь.

В разгар весеннего ажиотажа и суматохи, одним ясным майским утром мы увидели человека, который шел по дороге быстрым шагом и размахивал руками, словно с кем-то разговаривая. За спиной у него была огромная сумка, в одной руке он держал толстую пергаментную книгу, периодически заглядывая в нее. Все это время он выкрикивал слова в такт шагам, а голос его становился то громче, то тише, угрожая или жалуясь, пока мы с Джереми прятались за живой изгородью. Однако мужчина все равно заметил нас, снял шляпу и отвесил глубокий поклон, на что я ответила реверансом так чинно, как только могла.

– Госпожа, – сказал он раскатистым, словно летний гром, голосом, – могу я спросить: эта дорога ведет в Лонг-Уинтон?

– Да, он всего в миле отсюда, сэр, – ответила я, а Джереми указал направление палкой.

– Что ж, сэр, – продолжил он, закрыв книгу и как будто вернувшись в реальность, – могу я спросить, есть ли здесь дом, в котором мне будет легче всего продать свои книги? Я проделал долгий путь из Корнуолла, пою песни и пытаюсь продать рукописи, которые у меня с собой. Моя сумка все еще полна ими. Времена нынче не благоприятствуют песням.

И правда, этот человек, несмотря на румяные щеки и крепкое телосложение, одет был так же плохо, как и любой батрак, а ходить в его залатанных сапогах, наверное, сущее мучение. Но чувствовалась в нем какая-то веселость и учтивость, словно прекрасная музыка собственных песен вдохновляла его, делала более возвышенным.

Я потянула брата за руку и сказала:

– Мы сами живем в этом доме, сэр, и с радостью покажем вам дорогу. Я была бы очень рада посмотреть ваши книги.

Веселый огонек в его глазах тут же погас, и он сурово спросил меня:

– Вы умеете читать?

– О, Джоан – настоящий книжный червь, – воскликнул Джереми, начав разговор и потянув меня за собой. – Расскажите нам о своих путешествиях, сэр. Вы бывали в Лондоне? Как вас зовут?

– Меня зовут Ричард, сэр, – улыбнулся путник. – Несомненно, есть и фамилия, но я ее никогда не слышал. Я родом из Гвивиана, что в Корнуолле, и могу спеть вам больше корнуоллских песен, госпожа, чем любой другой житель герцогства. – Он повернулся ко мне и взмахнул рукой, в которой держал книгу. – Вот, например, в этом томике собраны все истории о рыцарях Круглого стола; они написаны рукой самого мастера Энтони [?], а рисунки сделаны монахами из Карн-Бриа. Я дорожу этой книгой больше, чем женой и детьми, ибо у меня их нет; она для меня – еда и вода, потому что я получаю ужин и ночлег за то, что пою из нее сказки; она для меня – конь и посох, ибо благодаря ей я проделал большой путь; и это лучшая из всех спутниц, ибо она всегда может спеть мне что-нибудь новое, и она замолкает, когда я хочу отдохнуть. Подобной книги не сыскать!

Никогда я не слышала, чтобы кто-нибудь говорил так, как он. Его не заботило ни точное выражение собственных мыслей, ни то, понимаем ли мы вообще, о чем он говорит. Но казалось, что произнесенные слова дороги ему, независимо от того, говорит он в шутку или всерьез. Мы дошли до нашего двора, и он приосанился, вытер носовым платком сапоги и попытался быстрыми движениями пальцев привести в порядок свою одежду. Кроме того, он прочистил горло, готовясь петь. Я побежала за матерью, которая медленно подошла и посмотрела на него из верхнего окна, прежде чем пообещала его выслушать.

– У него в сумке полно книг, мама, – убеждала я, – у него есть все Сказания о короле Артуре и Круглом столе; смею надеяться, он сможет рассказать нам, что стало с Еленой, когда ее увез муж. Матушка, давай же послушаем его!

Она посмеялась над моей нетерпеливостью, но велела позвать сэра Джона и была в хорошем настроении, ведь утро стояло чудесное.

Когда мы спустились, Ричард расхаживал взад-вперед, рассказывая моему брату о своих странствиях: как он ударил одного человека по голове, а другому крикнул «ну-ка попробуй», и все они разбежались. Но тут он увидел мою мать и, как принято, снял шляпу.

– Дочь сказала мне, что вы приехали из чужих краев и умеете петь. Мы всего лишь деревенские жители и поэтому, боюсь, очень мало знакомы с легендами о других краях. Но мы готовы слушать. Спойте нам что-нибудь о вашей земле, а потом, если пожелаете, разделите с нами трапезу, и мы с удовольствием послушаем новости из ваших краев.

Мать присела на скамью под дубом, и сэр Джон, пыхтя, встал возле нее. Она велела Джереми открыть ворота и впустить любого из наших людей, кто захочет послушать. Они входили робко, но с любопытством, и стояли, глядя с разинутыми ртами на мастера Ричарда, который снова взмахнул перед ними шляпой.

Он встал на небольшую кочку, поросшую травой, и высоким мелодичным голосом начал историю о сэре Тристраме и леди Изольде⁴⁷.

Он перестал улыбаться и смотрел мимо нас прямым, неподвижным взглядом, словно черпая слова из какого-то видения, стоявшего перед глазами. По мере того как рассказ становился все более напряженным, голос усиливался, кулаки сжимались, он делал шаг вперед и вытягивал руки, а потом, когда влюбленные расстались, он, казалось, увидел, как Леди удаляется от него, и взгляд его устремился вдаль, пока видение не растаяло, а руки не опустились. Затем Тристрама ранят в Бретани⁴⁸, и он слышит, что Принцесса плывет к нему по морю.