Полное собрание малой прозы - Вулф Вирджиния

И хотя я глубоко чту мать и уважаю ее слова, мне, признаться, трудно принять их мудрость без тяжкого вздоха. Кажется, она не мечтает ни о чем большем, нежели твердая земля, поднимающаяся из тумана, которым она сейчас окутана, а самая прекрасная перспектива будущего в ее воображении – это, видимо, широкая дорога, проходящая через всю страну; дорога, на которой она видит длинные вереницы непринужденно едущих всадников; бодро странствующих и безоружных паломников; и повозки, которые гружеными едут к побережью и возвращаются не менее груженными товарами с кораблей. Еще она, наверное, мечтает об огромных, издалека видных поместьях с засыпанными рвами и снесенными башнями, с открытыми для любого прохожего воротами и столом, за которым гость или слуга может разделить трапезу с хозяином. И будут бескрайние поля, усеянные пшеницей, и пастбища, полные скота, и каменные домики для бедняков. Записывая все это, я вижу, что она желает добра и нам тоже следует этого желать.

Но в то же время, живо представляя себе эту картину, я не могу назвать ее приятной для глаз, и мне, полагаю, будет трудно дышать на этих гладких светлых дорогах.

И все же я не могу сказать, каким именно мне видится будущее, хотя жажду этого и каким-то тайным образом мечтаю его увидеть. Ибо часто, все чаще и чаще с течением времени, я обнаруживаю, что внезапно замираю во время прогулки, будто меня останавливает странный новый облик земли, которую я так хорошо знаю. В нем есть намек на что-то, но оно исчезает прежде, чем я успеваю понять, на что именно. Будто на хорошо знакомом лице проскальзывает необычная улыбка, пугающая, но в то же время манящая.

Последние страницы

Вчера ко мне зашел отец, когда я сидела за столом, за которым пишу эти строки. Он немало гордится моим умением читать и писать, чему я училась в основном сидя у него на коленях.

Но когда он спросил, что именно я пишу, я растерялась и пробормотала, что это «Дневник», и прикрыла страницы руками.

– Ах, – воскликнул он, – если бы только мой отец вел дневник! Но он, бедняга, не мог написать даже своего имени. Джон, Пирс и Стивен лежат в церкви вон там, и от них не осталось ни строчки, и мы не знаем, хорошими они были людьми или плохими, – так он говорил, пока я опять не побледнела. – И то же самое скажет обо мне мой внук, – продолжал он. – Если бы только я мог сам написать строчку: “Я – Джайлс Мартин; мужчина среднего роста, темноволосый, со смуглой кожей, ореховыми глазами и усами; я умею читать и писать, но с трудом. Я езжу в Лондон на лучшей гнедой кобыле, какую только можно найти в графстве”. Что еще мне сказать? И захотят ли они это слышать? И кто будут эти они? – рассмеялся он, привыкший заканчивать свою речь смешком, даже если начинал говорить серьезно.

– Ты же хочешь узнать о своих предках, – сказала я, – так почему бы им не хотеть узнать о тебе?

– Мои предки были такими же, как я, – сказал он, – все они жили здесь; пахали ту же землю, что и я; женились на деревенских женщинах. Войди они сейчас в дверь, я бы тут же узнал их и ничуть не удивился. Но потомки… – Он развел руками. – Кто знает, что там, в будущем? Нас может смыть с лица земли, Джоан.

– О нет, – воскликнула я, – я уверена, что мы будем жить здесь всегда.

Это втайне обрадовало отца, ибо нет человека, который больше бы заботился о своей земле и своем имени, хотя он всегда будет считать, что, если бы мы были более благородных кровей, нам не пришлось бы так долго жить без перемен.

– Что ж, Джоан, тогда ты должна сохранить свои записи, – сказал он, – или, вернее, я должен сохранить их за тебя. Ты ведь покинешь нас; правда, уедешь недалеко, – быстро добавил он, – а имена мало что значат. И все же я бы хотел иметь что-нибудь на память о тебе, когда ты уедешь, и у наших потомков будет повод уважать по крайней мере одного из нас, – он с огромным восхищением смотрел на мой аккуратный почерк. – А теперь, девочка моя, пойдем со мной в церковь: хочу проследить за резьбой на надгробии моего отца.

Идя с отцом, я думала о его словах и о множестве листов, лежащих в моем дубовом столе. С тех пор как я с такой гордостью взялась за перо, опять наступила зима. Я подумала о том, что в Норфолке мало женщин, которые занимались бы тем же, и, если бы не моя гордость, думаю, я бы давно бросила это занятие. Ибо, воистину, в бледной череде моих дней нет ничего достойного рассказа, а писать надоедает. И я думала, вдыхая резкий воздух зимнего утра, что если когда-нибудь и напишу еще, то это будет не о Норфолке и не о себе, а о рыцарях и дамах, о приключениях в чужих краях. Даже облака, несущиеся по небу с запада, принимают облик капитанов и солдат, и я не могу удержаться от того, чтобы дорисовывать им шлемы и мечи, а также прекрасные лица и высокие головные уборы, глядя на эти волны цветного тумана.

Но, как сказала бы моя мать, лучшие истории – это те, что рассказывают у камина, и я буду довольна, если закончу свои дни одной из тех старушек, которые зимними вечерами могут увлечь домочадцев рассказами о странных зрелищах, которые видели, и о подвигах, которые по молодости совершали. Я всегда считала, что такие истории отчасти приходят из ниоткуда, иначе почему они волнуют нас больше, чем то, что можно увидеть воочию? Уверена, что ни одна написанная книга с ними не сравнится.

Такой женщиной была дама Элсбет Аск. Став слишком старой, чтобы вязать и вышивать, она почти не вставала из своего кресла и целыми днями сидела, сцепив руки, у камина, и стоило только потянуть ее за рукав, как в глазах старушки вспыхивал огонек, и она рассказывала истории о битвах и королях, о великих вельможах и бедняках, пока воздух, казалось, не начинал двигаться и шептать. А еще она умела петь баллады, которые сама же и сочиняла, сидя в кресле. Мужчины и женщины, старые и молодые, проделывали огромный путь, чтобы послушать ее, ибо она не умела ни писать, ни читать. А еще они верили, что она может предсказывать будущее.

Итак, мы пришли в церковь, где похоронены мои предки. Знаменитый резчик по камню, Ральф из Нориджа, недавно сделал надгробие для моего деда, и теперь оно лежит почти готовое над его телом. Когда мы вошли, в полумраке церкви уже горели свечи. Мы встали на колени и прошептали молитвы за упокой его души, а потом отец удалился, чтобы поговорить с сэром Джоном, оставив меня за моим любимым занятием – читать имена и вглядываться в лица моих умерших родственников и предков. В детстве эти белые каменные лица пугали меня, особенно когда я видела, что кто-то из них носил мое имя, но теперь, когда я знаю, что фигуры никогда не шелохнутся за моей спиной и всегда держат руки скрещенными, мне их жаль и хочется совершить какой-нибудь поступок, который бы их порадовал. Это должно быть что-то тайное и спонтанное – поцелуй или прикосновение, которые мы дарим живым людям.

[Разговор на горе Пенделикон]

Данный рассказ не имеет в машинописи ни названия, ни даты. Единственная сохранившаяся рукописная страница похожа на страницу неопубликованного эссе “Вид Греции”, датированную 27 июня 1906 года. В сентябре 1906 года Вирджиния вместе с Ванессой, Тоби⁵⁰ и Адрианом⁵¹ отправилась в Грецию. Во время этой поездки она вела дневник (см. ВВ-Д-0), в котором описала их восхождение на Пенделикон и встречу с двумя монахами. Точно неизвестно, когда Вирджиния написала рассказ. Вернувшись в Лондон в ноябре, она обнаружила, что Тоби, приехавший раньше остальных, слег с брюшным тифом, от которого он умер 20 ноября. Внешний вид страницы и фраза о спуске с горы “несколько недель назад” позволяют предположить, что рассказ был написан вскоре после возвращения из Греции, а напечатан, вероятно, позже.

Так случилось, что несколько недель назад группа английских туристов спускалась по склонам горы Пенделикон. Они бы первыми потребовали исправить это предложение, указав на неточность и несправедливость того, как их назвали. Ведь назвать встреченного за границей человека туристом – значит описать не только его положение, но и душу, а их души, сказали бы они – вечно эти ослы спотыкаются о камни, – не ограничить подобными рамками. Немцы – туристы, французы – туристы, но англичане – греки. Вот основная мысль их риторики, и нам придется поверить им на слово, ибо это здравая мысль.