Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

Однажды отец и Чэнь пропали. Бойню закрыли власти. Мать и младшие сестры с братьями так исхудали, что просто таяли на глазах. Они питались ягодами, чаем и кореньями, из которых варили суп. Дом опустел. Сундук с драконами. Серебряный кувшин. Резной стул. Маленькие статуэтки бога земли и бога кухни. Им пришлось продать оставшиеся вещи, чтобы платить за хибарку, в которой они жили, и за дрова, которыми топили маленькую печку, чтобы хоть немного согреться в зимние дни, когда температура падала до нуля…

Сань нашел все это, когда они собрались продать шкаф розового дерева. Дорогие кисти, тушечница, фарфоровая чашечка для мытья кистей и первоклассные чернильные бруски. Он также нашел толстую пачку рисунков, должно быть, сделанных отцом. Все на сюанъчэнской бумаге. Цветы. Вишня. Магнолия. Серия с гардениями. Более двадцати рисунков. Ветвь с зелеными листьями и белыми гардениями. Туманные горные пейзажи с одиноким путником или маленькой хижиной на скальном выступе. Бамбук. Стайка губастых рыб, зависшая в воде. Сань отметил уверенность и силу мазков. Никаких колебаний, никакого баловства. Он почувствовал себя обманутым.

В тех редких случаях, когда он отваживался заговорить о возможности открыть свой ресторан, отец каждый раз потчевал его нравоучениями о том, что надо стоять у разделочного стола до последнего вздоха. «Болезнь — единственная причина для беспокойства родителей, которая позволительна детям». Отец мог бесконечно изрекать подобные цитаты. А теперь оказывается, что он сам мечтал о чем-то совершенно ином. Сань понятия не имел, где и когда отец нарисовал все это. Но, так или иначе, одно стало совершенно ясным: рисунки создал человек, который не был мясником.

Сань склоняется над табличкой и пишет: «Вун Сун Сань. Художник».

11

Капитан первого ранга. Так называется торт.

Круглый, чуть клейкий корж из карамелизованных орехов. Над ним — масса из шоколадной стружки, смешанной с жирными яично-желтыми взбитыми сливками. Эту массу удерживает марципановая оболочка, украшенная поверху воздушными взбитыми сливками с посаженными под углом ломтиками нарезанной клубники.

Если бы жених Генриетты, Эдвард, был тортом, он был бы «Капитаном первого ранга».

Ингеборг слышит, как он восклицает: «Лучше уж я тогда женюсь на собаке!» В этом наверняка был весь смысл анекдота, которого она не слышала.

Никто не смеется, а Эдвард тянет время до того момента, как ему придется вернуться в контору. Поправляет шляпу, рассказывает еще один анекдот. У него в запасе анекдотов бесконечное количество, и Генриетта может бесконечно хохотать над ними. Просто счастье, что эти двое нашли друг друга.

Ингеборг однажды нашла собаку. Срезала путь и шла домой из школы на Нерре Алле через территорию фабрики. Собака стояла посреди дорожки. Здоровенная псина, лохматая и костлявая, голова низко опущена между выпирающими лопатками — поза, которая могла означать как угрозу, так и покорность.

— Отойди, — сказала Ингеборг, остановившись.

Потом замахнулась сумкой и зашипела:

— Пошла! Пошла!

Собака вытянула шею и передние лапы, но осталась на месте. Ингеборг наклонилась, не спуская с нее глаз. Когда пальцы сомкнулись на достаточно большом камне, собака неспешно поковыляла к ней. Увидев мокрый нос и влажные черные глаза, Ингеборг дала псине подойти ближе. Собака открыла пасть и облизала ей руку.

С тех пор они стали неразлучны. В перенаселенной квартире Теодора Даниэльсена, которая тогда находилась на Кросгаде, не нашлось бы места для собаки — спрашивать не имело смысла. Поэтому Ингеборг нашла покосившийся сарай на другой стороне пустыря Феллед. При любой возможности она приносила собаке миску с водой и ту еду, что удавалось незаметно вынести из кладовой или выудить из помойных ведер во дворе.

Более преданного существа было не найти. Утром, днем и вечером Ингеборг зарывалась носом в жесткую короткую шерсть, ощущая тепло и кисловатый запах, а от прикосновений шершавого языка к тыльной стороне кисти она просто млела. Когда Ингеборг сидела в классе или стояла, согнувшись, над тазом с бельем в больнице, где работала после уроков, лицо ее внезапно озаряла улыбка. Мысль о том, что ее кто-то ждет, согревала сердце.

А потом случилось вот что. Уже четырнадцать дней стоял мороз. Не сильный, но от него пощипывало кожу на щеках. Впереди зигзагами вились следы Чернушки — маленькие ямки в снегу. Сама собака казалась черной кляксой на белом. Ее клякса. Ингеборг охватило радостное чувство свободы, будто она могла сажан кляксы на бумагу бытия по собственному желанию.

Она услышала голоса мальчишек прежде, чем увидела их на льду. «Не стоило выходить на Очко, — была ее первая мысль. — Это может быть опасно». Чернушка остановилась и взвыла по-волчьи, выражая свое согласие. Из-за деревьев показался большой мальчик — возможно, он уходил туда помочиться. У него были красивое лицо, покрасневший от мороза нос и белые зубы. Он сказал:

— Зачем еще лед, если не для того, чтобы пробовать, выдержит ли он?

Лед выглядел неоднородным и мутным. Он становился темнее и сверкал на солнце там, где был тоньше. Мальчишки хорошо осознавали опасность и не заходили на ненадежный участок.

— Это твоя собака? — спросил мальчик.

Ингеборг услышала гордость в своем голосе, когда ответила утвердительно:

— Ее зовут Чернушка.

— Хорошее имя. Она ведь не кусается? — Мальчик обнажил белые зубы в улыбке.

— Нет, она безобидна, как ягненок.

Он наклонился и почесал собаке шею. Перед внутренним взором мелькнула картинка: вот они подолгу гуляют вместе — собака впереди, за ней Ингеборг с мальчиком. Они шагают, разговаривают и смеются. Возможно, поэтому все случилось так быстро и она не успела среагировать.

— Пошли! Пошли, Чернушка.

Мальчик уже был на льду, Чернушка побежала за ним, потом бежала рядом с ним и перед ним, а Ингеборг осталась стоять, не в силах позвать ее. Собака скользила, чуть на шпагат не садясь от возбуждения, мальчишки смеялись и было уже поздно кричать. Эти собачьи пируэты на льду выглядели ужасно смешно. И даже казались заученными, словно номер, который они, Ингеборг и Чернушка, придумали вместе, долго репетируя. Серия неловких шпагатов, от смеха мальчишки хлопали себя по бедрам, а их дыхание вылетало изо рта белыми облачками. Псинка то и дело оглядывалась на Ингеборг, словно хотела убедиться, что все делает правильно, что всем весело. Ингеборг распирало от гордости и радости, и она сама не могла удержаться от смеха. Но в то же время внутри нее было и что-то другое — что-то, что ввинчивалось ей под ложечку, от чего перехватывало дыхание, что заставляло сожалеть: лучше бы они пошли другой дорогой. Чувствовала ли собака подобное? Может, она оглядывалась на нее в поисках помощи? Или же Чернушка обладала инстинктом, который давно уже предупредил ее о том, что случится, и бездействие Ингеборг сбило ее с толку? Возможно, собака убежала бы в лес, завидев мальчишек, а Ингеборг убедила ее в том, что с ней она в безопасности.

Камень пролетел птицей. Ингеборг заметила серо-черное пятно краем глаза, прежде чем булыжник ударился о лед в метре от Чернушки и заскользил дальше. Мальчишки стояли полукругом. Ингеборг понятия не имела, откуда у них камни. Откуда они могли знать, что они с Чернушкой будут проходить мимо? Теперь камни летели со всех сторон. Один ударил собаку по задней ноге. Другой, отрикошетив от льда, задел переднюю лапу. Собака дернулась и потеряла равновесие. Она лаяла, опустив морду и скользя задом. И бросила взгляд на Ингеборг. Та закричала — и лед треснул. В то же мгновение зад собаки исчез под водой, а голова и передние лапы остались лежать на льду, как обычно лежали у нее на коленях. Лай стал испуганным, и Ингеборг бросилась на помощь.

Под ногами подалось и затрещало, и она остановилась. Собака вскидывала передние лапы, и какое-то мгновение казалось, будто она делает это намеренно, чтобы поблагодарить публику поклоном перед уходом за кулисы. Но вот животное охватило отчаяние. Чернушка бросалась всем телом на лед, но тут же соскальзывала обратно. Режущий сердце лай эхом несся над озером. Вот на поверхности снова показались передние лапы и морда, а потом собака беззвучно исчезла. Ингеборг неподвижно стояла, глядя на дыру во льду. «Что-то еще произойдет, — думала она. — Должно что-то произойти». Она слышала собственное свистящее дыхание. Когда она оглянулась через плечо, мальчишек уже не было. Тогда она поняла, что все кончено, и почувствовала себя невесомой.